Семейное дело

      Несколько дней Машунька никак не могла найти слова или удачный повод, чтобы рассказать дочери известие. Конечно, можно было бы подождать полгода, чтобы Глаша сама все увидела и поняла, но понимание того, что обещания нужно держать, заставляло женщину не тянуть, тем более, что до дочери могли дойти и слухи.       — Глашенька, — однажды вечером сказала Машунька. — Скоро нас будет на одного человека больше.       — И кто этот счастливец, которому достанется женщина, которая сама зарабатывает деньги? — спросила Глаша.       — Нет, Глашенька, я о другом, — ответила Машунька. — У меня появился шанс родить снова.       — То от племенного коня, то от ссыльного, — сказала Глаша. — Тоже вариант не лучший.       — Глашенька, — продолжила Машунька. — Так племенного коня, как ты говоришь, и обмануть не жалко. Подам в суд, ребенка признают дворянином.       — Так для этого нужно… — Глаша остановилась, не желая уточнять, что именно нужно перед этим сделать.       Машунька промолчала.       — Или ты… — вдруг смекнула Глаша. — Как он посмел?       — Как он посмел при беременной жене, пусть останется на его совести, — ответила Машунька. — А у меня, Глаша, все было иначе. Ты же сама понимаешь, что если у барышни, женщины есть жених, то рано или поздно можно проколоться.       — Не понимаю, — сказала Глаша. — У меня уже давно жених есть. А чтобы не проколоться, не нужно лишнего.       — Да мы же, Глашенька, уже с тобой как-то рассуждали, что выходить девочкой замуж в двадцать лет — это правильно, это так и должно быть, а в те же тридцать или позже, как та же самая филатовская жена — это уже не так уж и правильно, — произнесла Машунька. — Быть девочкой в тридцать лет… Я не настолько в Бога верю, чтобы поддержать такое.       — Так вот, Глаша, я понимаю, что всякое может быть — а этот племенной конь сам предлагает, — продолжила Машунька. — Грех было не воспользоваться предложением, хоть это, конечно, и мерзость.       — На что менялся? — спросила Глаша.       — На то, чтобы мне недонесение не квалифицировали, — ответила Машунька.       — Вот же! — кто именно, Глаша так и не придумала.       — Глашенька, только прошу тебя: без глупостей, — произнесла Машунька.       Глаша молча кивнула.       Отбывшая месяц практически полноценного домашнего ареста Анечка сидела на койке в ординаторской и пила чай.       — Медсестер в ординаторскую не пускают, для них сестринская есть, — сказала Глаша.       — Сама и иди в сестринскую — кто сегодня ходил уколы больным ставить? — ответила Анечка.       — А кто будущих сестер учит? — спросила Глаша.       — Полноценный фельдшер, — сказала Анечка.       Глаша посмотрела на подругу: после буквально пары дней свободной жизни девушка повеселела и даже, казалось, начала наряжаться в больницу.       — Папенька больше не ругал? — полюбопытствовала Глаша.       — Папенька месяц назад высказал и больше ни сам не говорил, ни маме не разрешал, — ответила Анечка.       — И платье ей пошили, — произнесла Глаша. — Даже без платьев не оставили.       — Это не мое, это платье Иры, — сказала Анечка. — Решила пару раз сходить в нем.       — Ради чего? — опешила Глаша.       — Елисей Иванович очень хороший… — вздохнула Анечка. — Хоть и старик. Но кто мне запретит помечтать о нем?       — Какой он старик? — удивилась Глаша. — Лет сорок. Не больше пятидесяти.       — Вот именно: лет сорок, не больше пятидесяти, плюс неизвестно, может, женат, — ответила Анечка. — Сама же понимаешь, что кольца в больнице обычно не носят. А мне нужен ровесник. Но кто запретит мне думать о Елисее Ивановиче и, как говорится, обожать его?       Глаша вздохнула, вспомнив свои мысли на тему обожания, и больше ничего не ответила.       — Как говорится, можно любить хоть кого, хоть сына священника, вот только это бесполезно, — подытожила Анечка. — Замуж за кого попало не выходят.       Глаша отработала смену и вышла на улицу. Известие, сказанное матерью, никак не выходило из головы девушки.       «Коняра племенной! — думала Глаша. — Идиот! А тут… Прямо как по писанному! "Лучше бы Глашка от врача родилась", "Глашка могла и от врача родиться"… А тут даже не от врача, от ссыльного!»       Злость то ли на Якова, который стал ссыльным, то ли на мать, которая то читала лекции крестьянам о предохранении, то сама сделала ровно наоборот, то ли на Филатова, который вообще не менялся, никак не проходила. Вдалеке показалась Елена Филипповна. Та, которая будучи классной дамой другого класса не раз делала ей замечания, жаловалась Асе или просто как-то едко комментировала то, мимо чего можно было просто пройти мимо, казалась идеальной целью для того, услышать мнение Глаши о ситуации.       Елена Филипповна впервые за несколько недель вышла на улицу, причем одна и достаточно далеко от дома. Женщине невыносимо захотелось бубликов, поэтому целью прогулки была ближайшая лавка, где ими торговали.       — Bonjour, madame, — поприветствовала Глаша.       — В гимназии была бы так вежлива, — после этой фразы девушка поняла, что имеет полнейшее право начать в ответ если не ссору, то что-нибудь подобное.       — Какие были учителя, так и научили, — ответила Глаша. — Сейчас сменились — и говорю иначе. Классная дама-уголовница воспитывает куда лучше. Да и наша мадам просто прелесть, ей можно только восхищаться.       Елена Филипповна опешила от подобных слов, а Глаша продолжила:       — Жаль только будет бросать учебу, если придется. Мать-то беременна, ей нужно будет помогать.       Бросать учебу Глаша не планировала, вполне справедливо полагая, что на себя и будущего ребенка Машунька без проблем заработает сама, как уже делала это однажды, а на себя и даже чуть больше она и без того зарабатывает.       — Если по суду содержание присудят, хоть не так тяжело будет, а так… — Глаша напоказ вздохнула. — Ничего, выживем как-нибудь.       Глаша оставила Елену Филипповну и пошла к себе. Женщина на какой-то момент забыла, что шла за бубликами, донельзя растерялась, а потом, решив, что потакать своим желаниям не совсем правильно и если есть все подряд, можно не пройти ни в одни двери, вернулась обратно.       Филатов пришел домой как обычно. Донельзя обрадовавшись, что любимая супруга вышла вместе с остальными к ужину, мужчина буквально сдувал пылинки с нее, а потом, сидя на софе, вдруг услышал неожиданную реплику.       — Дима, — как будто извиняющимся голосом начала Елена Филипповна. — Ты же не бросишь эту женщину?       — Какую? — Филатов растерялся.       — Марию Гусельникову, — ответила Елена Филипповна.       — Леночка… — Филатов вполне обоснованно обеспокоился психическим здоровьем супруги — а вдруг что-то произошло после стольких недель непрерывного лежания с тазиком. — А что не так с Марией Гусельниковой?       — Мария Гусельникова беременна, а ее дочь, возможно, будет вынуждена бросить учебу, чтобы зарабатывать деньги, — произнесла женщина.       — Кто сказал? — спросил Филатов. — И кто сказал, что от меня?       Вариант, в котором Глаша бросила бы учебу и начала работать от зари до зари, желательно, на фабрике, Филатова устроил бы полностью.       — Ее дочь, — сказала Елена Филипповна.       — Больше слушай всяких идиоток, — ответил мужчина.       — Дима, я не вправе тебя упрекать за то, что ты, когда я лежала, не в силах встать, поступил так, как поступил, — произнесла Елена Филипповна. — Ты и без того был очень добр ко мне, мне не на что жаловаться — только Бога гневить. Но если она будет доедать последний кусок хлеба, это будет совсем неправильно…       — Я не могу вот так сходу утверждать, что это мой ребенок, — сказал Филатов.       — Но ведь и такое может быть? — Елена Филипповна услышала в этих словах больше подтверждение слов Глаши, нежели опровержение.       — Может быть все: и раки когда-нибудь на горе свистнут, но где доказательства? — воскликнул Филатов.       Чуть помолчав, мужчина сказал супруге:       — Леночка, пожалуйста, не пускай сплетню дальше. Особенно maman и Софи.       — Хорошо, — вздохнула Елена Филипповна.       Реакция супруги, будто все так и надо, донельзя удивила Филатова. Мужчина бы не изумился крику, ссорам, скандалам, однако просьба помочь деньгами женщине со стороны была слишком странной.       «Да как они умудряются-то? — думал Филатов. — Одна с одного раза опузатела, вторая тоже! У меня жена сколько месяцев не беременнела? А они…»       Какие-то догадки, что не все так просто, никуда не уходили. Недолго думая, мужчина направился к Машуньке.       — Гусельникова! — раздался крик во дворе.       Машунька выглянула в окно веранды и увидела Филатова.       — Гусельникова, шлюха распроклятая, дверь открывай! — крикнул Филатов.       — Чего надо? — Машунька открыла окно.       — Пять минут переговорить, — ответил Филатов.       Машунька вышла во двор.       — Так вот, шлюха бессовестная, блядюга ебаная, слушай меня, — сказал Филатов. — Хуй тебе, а не суд, хуй тебе, а не содержание! Еще один такой номер — и ты месяцами будешь отрабатывать долги из-за своей ебанушки!       — Пошел нахуй, пидор ебаный, — выругалась Машунька и направилась в дом, однако Филатов схватил ее за руку.       — Меня не ебет, кто заделал тебе этого выблядка, — произнес он. — И это никогда не должно всплыть.       — Это не всплывало, когда я была «недалекого ума женщиной» и «Марией Николаевной», — произнесла Машунька. — Сейчас же не обещаю.       Неожиданный удар в грудь сбил женщину с ног. Чуть позже последовал второй, третий, четвертый…       «В жандармерии никогда не избивали, а здесь…» — подумала Машунька и крикнула: — Полиция! Полиция! Хулиганье!       «Глашка где? — пронеслось в голове женщины. — У Никиты?»       Городовой и дворник прибежали довольно быстро, увидев человека в жандармской форме, чуть растерялись.       — Вот он, хулиган распроклятый, бандит с большой дороги, — поднимаясь, сказала Машунька. Почувствовав резкую боль в спине, женщина добавила. — Я была беременна. Если, не приведи Господь, что-то произошло, тебе не служить больше никогда.       Дворник побежал за врачом, городовой растерянно смотрел, не зная, как реагировать на полковника жандармерии.       — За свою шкуряку боишься? — спросила Машунька. — А что бояться? Ниже городового не опустят. Или кто там, дворник ниже? Так дворник — это не совсем полицейский служащий, а так, стукачок.       — Мария Николаевна, вам сейчас наберется на оскорбление полиции, — произнес Филатов.       — А тебе, Дмитрий, наберется на тюрьму, — сказала Машунька. — Я сделаю все, чтобы ты всего лишь гауптвахтой, для которой у тебя звание слишком высокое, не отделался.