Семейное дело

      Глаша, узнав о том, что произошло с матерью, была вне себя от возмущения. Нервно ходя рядом с кабинетом, где освидетельствовали Машуньку, девушка услышала голос Анечки:       — Только без глупостей, Глаша.       — Конечно, без глупостей! — воскликнула девушка. — Жаль только, что пистолета нет, револьвера нет! С ножом я уже ходила!       — Без глупостей, Глаша, — еще раз повторила Анечка.       Тем временем врач осмотрел Машуньку и сказал:       — Если вы так настаиваете, могу пригласить и акушерку. Но я не вижу беременности, которая вот так взяла и закончилась. Кровь могла и по другой причине пойти.       — Пригласите акушерку, — повторила Машунька.       Акушерка повторила слова врача: беременности не было, кровотечение началось по естественным причинам, а то, что задержалось и совпало по времени с моментом избиения — случайность.       — Я в справке все отражу, а как воспримет эту информацию суд — кто бы еще знал, — произнесла акушерка.       Не сказать, чтобы Машуньке хотелось этого ребенка, но мысль, что вряд ли кто-то когда-то узнает, была беременность или нет, была слишком печальной.       Едва мать вышла из кабинета, Глаша сразу же подбежала к ней.       — Глашенька, без глупостей, — произнесла женщина. — Давай лучше в полицию прогуляемся. Что толку с того, что ты этого идиота попытаешься застрелить, а потом я буду полгода твои грехи отрабатывать? Хотя, конечно, не буду. Теперь уже не буду. После того, как перестала быть Марией Николаевной, пусть других идиоток ищет.       Глаша молча пошла с матерью, пришла в здание полиции.       — Врач с акушеркой сказали, что беременности нет и что идет кровь, — произнесла Машунька. — И черт разберет, как этот факт будет рассмотрен в суде. Может, как-то, что ничего и не было.       С каким-то легким облегчением, что у матери не будет ребенка, Глаша ответила:       — Как говорится, на все воля Божья…       Девушка немного устыдилась своих мыслей и подумала:       «Но я же даже об этом не мечтала, значит, не моя вина».       Машунька вошла в здание полиции, прошла к следователю. Глаша села на лавочку в коридоре и от скуки начала смотреть по сторонам. Ничего интересного не было. Решив, что мать обязательно найдет ее на улице, Глаша вышла во двор.       — Вы идиот, Дмитрий Геннадьевич! — возмущенно твердил какой-то незнакомый голос. — Вы мне надоели, осточертели! Нет, не вы, ваши выходки! Ваш гарем, будто у османского султана, ваше рукоприкладство! Можно ударить подследственного, можно пообещать его избить так, что будет больно дышать, но избивать на самом деле людей нельзя! Нельзя! Вы сначала свой разврат сдержать не можете, а потом за последствия отвечать не желаете! Предались разврату? Признали ребенка, начали платить содержание ему и матери. Второй раз предались разврату? Признали второго ребенка, начали платить содержание. Как говорится, на жену ничего не останется, но кто виноват, что вы не можете сдержаться? Жена беременна? Так у всех рано или поздно жены беременнеют, значит, сдержаться как-то надо! Значит, сначала пошли в аптеку, а потом в бордель, если вообще невмоготу! Здесь бы еще покопать, при каких обстоятельствах вы этих женщин к себе располагали, может, тюрьма по вам плачет!       Тихий голос Филатова был плохо слышен, однако ответ прозвучал достаточно громко:       — Нет, никакой гауптвахты. Вернее, сидения дома. Пусть следствие само разбирается. И я проверю, чтобы вы не смели ни на кого давить, лично проконтролирую это дело.       Недолгая тишина.       — Может, и осудят. Не знаю, не моя забота. Примиряйтесь с потерпевшей, чтобы не осудили, здесь все от нее зависит, интересы не государства затронуты.       Пауза.       — Какая, к чертовой матери, служба? Или вы о городовых? Пока дома посидите, потом разберемся, куда вас отправить: в городовые или в рядовые.       Голоса удалялись. Когда что-то разобрать стало совершенно невозможно, Глаша вернулась в здание полиции. Вскоре к ней вышла мать.       — Тяжкий вред здоровью, — произнесла женщина. — Не знаю, как в суде все извернут, но этот поверил в беременность.       — Там Филатова кто-то костерил, — Глаша пересказала услышанное.       Машунька внимательно выслушала дочь и задумалась:       — Если будет примирения просить… Так-то соглашаться надо… Или не надо, или пусть приговаривают к аресту и отправляют отбывать его дома…       — Да не попросит, — ответила Глаша. — Решит, что много чести.       Елена Филипповна, услышав из уст супруга чистейшую, хоть и смягченную правду — по слова Филатова, он всего лишь один раз ударил Машуньку по лицу, а она упала — растерялась.       — Дима… — задумчиво произнесла женщина. — Но за что ты ее ударил? Она всего лишь сказала дочери, что беременна.       — А от меня ли? — спросил Филатов.       — Даже если она солгала, зачем было ударять? — растерялась Елена Филипповна. — А теперь что? Она, верно, больна, ударилась о землю.       — Она могла не говорить о своем позоре, — сказал Филатов.       — О твоем позоре тоже, — уточнила женщина. — Зачем же так было?       Елена Филипповна тяжело вздохнула.       — Зато я теперь смогу с тобой быть с утра до ночи, — произнес Филатов.       — Уволили, — утвердительно сказала Елена Филипповна.       — Отстранили, — ответил мужчина. — Потом вернут. Но, боюсь, уже не в жандармерию.       — Значит, будешь служить не в жандармерии, — для Елены Филипповны подобный поворот событий был вполне логичным.       — Ты говоришь прямо как Софи и матушка, — произнес Филатов. — Они тоже скажут про бедную женщину и заслуженную кару в виде перевода куда-то.       — Не в рядовые же на Кавказ, — сказала Елена Филипповна.       — До такого не нагрешил, — ответил Филатов.       — А остальное — ерунда, это все можно пережить, — произнесла женщина.