Семейное дело

      В целом, Машунька чувствовала себя вполне пристойно. Немного побаливали синяки на руке и ребрах, однако когда их не трогали, жалоб не было совершенно никаких. О возможной неудавшейся беременности женщина практически не думала, списав все на «Бог дал — Бог взял». Вообще Машунька не пошла бы к бабке, чтобы избавляться от нежданного счастья материнства, но, в глубине души, пару раз ловила себя на мысли, что подобный вариант ничуть не хуже возможности еще раз родить ребенка.       Хотелось родить ребенка дворянского сословия от мужа, который бы обеспечивал ее как минимум первые несколько лет. Однако ради этого выходить замуж просто потому, что так положено, не было ни малейшего желания. Чуть-чуть пугала будущая одинокая жизнь, когда Глаша бы вышла замуж, но на этот случай были два или даже три варианта: заняться счастьем народа, если будет достойный план, устроить личную жизнь или просто еще раз родить мещанку.       Кровотечение прошло довольно быстро и, по мнению врача, не было нужды «лезть внутрь лишний раз» — все завершилось само, если действительно что-то было. Обрывки слухов, которые приходили из разных источников, что Филатов отстранен от службы и сидит дома, но это не аналог гауптвахты, а именно временное отстранение, радовали.       Следователь вызвал Машуньку через некоторое время.       — Мария Николаевна, — произнес он. — Понимаю, дело личное, обиды, которые тянутся не год и не два, но почему вы против примирения?       — Разве я против? — женщина опешила. — Ко мне никто не подходил с таким предложением. Или неужели я сама должна была идти к обидчику и предлагать подобное?       — А Дмитрий Геннадьевич к вам не подходил? — спросил следователь.       — Нет, — ответила Машунька.       Вызывать на допрос служителя закона равного звания и уровнем выше было немного неловко, поэтому следователь отправился домой к Филатовым.       — Дмитрий Геннадьевич, — произнес он. — Так что же вы до сих пор к Гусельниковой не приходили?       — Много чести перед ней извиняться, — ответил Филатов.       — Так дело вот-вот в суд уйдет! — опешил следователь. — Зачем же это нужно?       — В военный, как я предполагаю, уйдет, — сказал Филатов. — И доказательная база у вас слабая, я же вижу. Пусть уходит, все равно оправдают. А, может, ваше начальство такое дело, где из доказательств только показания потерпевшей, которые стоит подвергнуть сомнению из-за ее предвзятости, и заключение врача о том, что кто-то ее избил, а кто — непонятно, и не выпустит никуда. Только позориться будете с таким делом. Что ваши свидетели видели? Как потерпевшая лежала на земле, а я стоял неподалеку. Так, может, я хулиганье разогнал, прибежав первым. Бесперспективное дело, скажу откровенно.       Едва следователь ушел, Филатов поднялся к Елене Филипповне и, подумав, сказал:       — Еще несколько дней, Леночка, и все должно решиться… Но и звание могут сменить, и место службы…       — Уже ничего не поделать, — ответила Елена Филипповна.       Начальство упорно нагнетало ситуацию, обещая Филатову от года до двух тюрьмы с разрешением отбыть заключение дома ввиду якобы безупречной службы до этого. В глубине души мужчина понимал, что дело можно оформить не по 1953 статье, а 1954 и ограничиться тремя-шестью месяцами ареста, но даже такой вариант его совершенно не устраивал — он избил «идиотку, которая решила снова воспользоваться его положением и получить неизвестно чьему ребенку и деньги, и сословие».       — Уже слышали новость, Дмитрий Геннадьевич? — спросил начальник Филатова. — Суда не будет.       — Практически в этом не сомневался, — ответил мужчина. — Для суда доказательства нужны, а не домыслы.       — А домыслов вполне достаточно, чтобы служить вы вышли в полицию, — сказал начальник. — И это будет вполне справедливо.       Филатов ничего не ответил — его хотя бы пугали полицией, а не конвоем, который был по уровню куда ниже.       — Я виноват, что не уследил за безупречной репутацией, — начал Филатов.       — Да бросьте вы, Дмитрий Геннадьевич, какая у вас безупречная репутация? — удивился начальник. — Взять вашу последнюю, как говорят иногда, барабанщицу — вы ее осведомлять брали, а не осеменять.       Филатов в глубине души выругался от подобного сравнения и ответил:       — Осведомительница показала крайне невысокий уровень сообразительности, поэтому была отправлена восвояси.       — Да так, что теперь беременна, — сказал начальник. — Нет, Дмитрий Геннадьевич, по уровню вам подходит именно конвой. Но ведь полубезупречную службу никуда не деть, поэтому полиция.       Филатов задумался. На то, чтобы понять, сейчас торговаться о звании и сроке импровизированной ссылки, или лучше подождать, было слишком мало времени. Начальник пришел к нему домой, поэтому можно было пригласить его попить чаю, потянуть время, подождать, подумать…       То, что просвистела пуля, мужчина понял буквально за мгновение до того, как в груди нестерпимо зажгло.       — Вы видели? — раздался будто вдалеке голос начальника. — Это же Агриппина? Или как там ее, Агата?       «Аглая», — хотел, было, сказать Филатов, но не смог — потерял сознание.