Семейное дело

      Наверное, впервые за все недолгое время преподавания занятие у Анечки не ладилось. Хотелось в грубой форме сказать каждой, кто пытался учиться на медицинскую сестру, что с такими кривыми руками пациенты непременно отправят «ту, которая украла белый халат» в далекое путешествие, однако вместо этого девушка пыталась высказаться мягче, иногда безуспешно.       — Анна, что произошло? — не выдержала довольно возрастная ученица.       — Ерунда, с начальством поругалась, — отмахнулась Анечка.       — Эх, деточка, еще же сколько раз придется ругаться с начальством… — выдохнула женщина лет тридцати-сорока. — А объяснять кто будет? Вот что я сделала неправильно?       — Если живому человеку так воткнуть иголку, он непременно обматерит, — ответила Анечка. — А то и с кулаками полезет. Надо вот так…       Более-менее девушка успокоилась и остаток занятия прошел как обычно. Однако сразу после окончания рабочего дня Анечка села на подоконник и задумалась.       Мысль о подобной мести Филатову пришла слишком неожиданно. Сперва Глаша долго и в подробностях рассказывала, на какие унижения пошла ее мать, потом перешла к подробному описанию избиений. Уже на этом моменте Анечка не выдержала и попросила не расписывать, как Машунька ложилась или вставала, держась за стенку.       Потом невольно к разговору подключились другие люди со своими воспоминаниями. В каждом из них был или избитый подследственный, или женщина, которая вынужденная пойти на условия Филатова, и обязательно все заканчивалось полным бездействием органов следствия. Иногда в рассказе фигурировали и другие фамилии, но главным героем все равно оставался Филатов.       — Эх, вот бы мне где-то револьвер найти, — вздохнула Глаша. — Так не продадут ведь! Скажут, что еще малолетняя, а соврать, что замужем — скажут мужа тащить. Да и сразу же обо мне подумают… Кто же еще решил стрельнуть в так называемого папеньку, кроме как Глаша?       Дальше были рассуждения о Вере Засулич, присяжных, которые ее оправдали, в целом, поддержку этого поступка и широкой общественностью.       Что-то в глубине души Анечки зашевелилось. Желание быть нужной, помочь, поучаствовать в восстановлении справедливости, пусть даже таким радикальным методом, возникло неожиданно. «Кто вступится за поруганную честь беспомощной женщины? Кто смоет тот позор, который навсегда будет напоминать о себе несчастной? Где же гарантия против повторения подобного случая?» Эти слова адвоката Засулич в чуть переделанном варианте невольно всплыли в голове девушки.       О том, что ей стоит как-то прятаться или как минимум не показываться лишний раз, Анечка не думала. Револьвер отца хранился в запертом шкафчике в его кабинете, ключ от шкафчика лежал в верхнем ящике стола Ильи Николаевича. Патроны хранились в том же самом шкафчике и их точное количество, казалось, было неизвестно даже владельцу.       Анечка, как и ее братья и сестры, умела пользоваться револьвером — Илья Николаевич показывал детям, как правильно обращаться с оружием, не раз проговаривал технику безопасности, разрешал под его контролем пострелять по мишеням, развешенным на деревьях. Из всех дочерей лучшие результаты были именно у Анечки, о чем девушка даже никогда не задумывалась.       На следующее утро после разговора с Глашей и остальными Анечка окончательно утвердилась в своем мнении и, вернувшись из гимназии, взяла из кабинета отца револьвер и патроны.       Девушка планировала дождаться, пока Филатов выйдет во двор, однако мужчина уже с кем-то разговаривал на свежем воздухе. Отойдя чуть в сторону, Анечка взвела курок, быстро прицелилась и нажала спусковой крючок.       Убивать Филатова не было в планах, целью было именно ранение. Однако когда мужчина упал без чувств, Анечка испугалась.       «Убила», — с ужасом подумала девушка и в мгновение ока осознала и бесперспективность своей идеи, и худший вариант развития событий с приговором в виде каторжных работ за умышленное убийство.       Однако пугаться было некогда. Анечка быстро подняла гильзу, засунула ее в карман, скорее помчалась домой, разрядила револьвер, вернула все на места, после чего на всякий помыла руки, отряхнула платье и протерла туфли. В голове невольно пронеслась мысль, что отпечатки ее обуви могли остаться неподалеку от места преступления, однако сразу же в голове пронеслась другая мысль — этим обычно никто не занимается.       «Так это же жандармерия…» — вдруг подумала Анечка и поспешила успокоить себя тем, что ее туфли более чем типовые и ничем не отличаются от туфель других барышень или женщин.       Девушка более-менее успокоилась во время дороги в больницу, как вдруг услышала по прибытию неожиданные слова Елисея Павловича:       — Аня, иди, подставной будешь.       — Зачем? — опешила девушка.       — Глашку в намерении убить любимого отца опять подозревают, а так, может, тебя опознают, — сказал Елисей Павлович.       — Елисей Павлович, вы что такое говорите! — возмутилась Анечка. — Вот еще мне не хватало потом объясняться, почему именно меня опознали!       — Да знала бы ты, сколько раз не тех опознают! — воскликнул мужчина. — Это жизнь, так бывает.       Не успела Анечка что-либо ответить, как Елисей Иванович сказал:       — У вас даже прически сегодня похожи, это хорошо. И обе в темненьких платьях, чудо! Может, Глашке и повезет.       — А что, это она стреляла? — Анечка донельзя растерялась от таких слов.       — Откуда мне знать, что я, свечку держал? — удивился мужчина. — Она вроде как трудилась весь день, не покладая рук. Но сбегать и стрельнуть — это дело получаса, не больше. Откуда я знаю, может, и умудрилась сбегать. А, может, другие добрые люди нашлись. Филатова же половина города ненавидит, есть за что!       Чуть нервная Глаша заняла место у двери, Анечка, недолго думая, прошла к окну, оставив третьей статистке место посередине. Опознание прошло как будто в тумане, как и последующие часы в больнице. Вечером, усиленно скрывая волнение, Анечка вернулась домой и с облегчением поняла, что никто ей ничего не хочет говорить.       «Позаимствовать бы у папы Уложение, чтобы посмотреть, на что это тянет и что потом может быть, — подумала Анечка. — Но сейчас нельзя. Увидит и поймет все… Хоть бы не понял! А если понял, то передумал бы!»       С некоторым беспокойством Анечка просидела до вечера, а потом уснула.