Семейное дело

      Филатов пришел в себя в госпитале.       — Вот и прекрасно, — произнесла то ли сестра милосердия, то ли санитарка, сидящая рядом. — Сейчас врача позову.       Мужчина растерянно посмотрел перед собой, попытался привстать, но сразу же почувствовал слабость и снова опустился на постель.       Врач пришел вскоре.       — Что произошло? — спросил Филатов.       — Стреляли в вас, — ответил мужчина. — Но уже все хорошо. Вас прооперировали, пулю вытащили.       — Гусельникову даже близко не подпускать! — воскликнул Филатов. — Отравит же и никто ничего не докажет!       — Гусельникову… — врач не понял, о ком идет речь.       — Фельдшерицу после курсов, — сказал Филатов. — Дуру малолетнюю.       — Так она, верно, в больнице, — предположил врач. — А это госпиталь.       Филатов успокоился, но уже буквально через минуту спросил:       — А следователь когда придет?       — Успокойтесь, придет обязательно, — ответил врач и вышел из палаты.       Елена Филипповна примчалась в госпиталь вскоре.       — Димочка, — шептала женщина, целуя руки мужа. — Димочка!       — Лена, вот в твоем положении ни бегать, ни плакать не надо, — ответил Филатов.       — Димочка… — прошептала Елена Филипповна. — Димочка, прости, нельзя так говорить, нельзя, я понимаю… Но, может, ты был в чем-то неправ, раз тебя уже который раз хотят убить?       — Почивший в бозе государь тоже был в чем-то неправ? — сразу же отреагировал Филатов.       — Дима, не изворачивай, — Елена Филипповна, как показалось Филатову, чуть обиделась. — Ты же понимаешь, о чем я.       — Я всего лишь решил помочь себе, да и всей нашей семье тоже, намерению убить не может быть оправдания, — ответил Филатов.       Однако тот самый день мужчина помнил достаточно хорошо. Едва следователь ушел, Филатов задумался. Как бы он ни говорил, что доказательная база слабая, приговор суда угадать было невозможно. Кроме того, могли появиться и какие-то другие доказательства, о которых он мог не знать, свидетели тоже могли сказать чуть больше, чем на следствии, причем невольно. Взвесив все «за» и «против» мужчина отправился к Сарвикову.       — Евгений Викторович, — начал Филатов. — Верно, вы знаете о моем небольшом несовершенстве.       — Каком именно? — спросил Сарвиков.       — О моей небольшой ссоре с Марией Гусельниковой, — ответил Филатов.       — Помилуйте, Дмитрий Геннадьевич, вы, все же, избили даже не подследственную, хотя и подследственных, будем честны, тоже избивать нельзя, — сказал Сарвиков.       — Да, я был неправ, но, все же, я надеюсь, я верю, я хочу верить, что вы поможете сделать так, чтобы честь жандармерии не пострадала, — произнес Филатов.       — Отправить вас в отставку задним числом? — пошутил Сарвиков.       — Нет, — сказал Филатов. — Убедить полицию не искать дополнительные доказательства и не позорить честь мундира, причем своего мундира, в суде. Когда доказательств не хватит на обвинительный приговор.       — Порекомендовать им потрудиться с удвоенной силой? — Сарвиков все шутил.       — Нет, порекомендовать им просто закрыть дело, — ответил Филатов.       — Дмитрий Геннадьевич, не уверен, что так нужно делать, — сказал Сарвиков. — Вам определенно будет полезно разочек ответить за свои ошибки. А то скоро Захар за револьвер возьмется: его каждый раз отправляют менять погоны, а вам хоть бы хны.       — Пусть погоны меняют, — произнес Филатов и сразу же испугался своих слов. — Я же о суде говорю, а не звании.       — Мне нужно будет согласовать этот вопрос выше, — ответил Сарвиков. — Сам не возьму такую ответственность.       За Глашей пришли быстро. Услышав, что ее задерживают по подозрении в покушении на убийство Филатова, девушка сначала опешила, а потом сказала:       — Лично пожму той руку, которая все это затеяла. Но это, к сожалению, не я. Я была на смене, трудилась без продыху.       Трудиться без продыху означало сделать всего лишь два перерыва вместо желаемых пяти, однако Елисей Иванович, услышав, в чем обвиняют Глашу, сразу же отреагировал:       — У меня половина больницы свидетелей, что мадемуазель не выходила на улицу с обеда.       Следователь чуть задумался, а потом произнес:       — Пусть ваша труженица никуда не уходит — поедем на опознание.       — После смены, — сказал Елисей Иванович.       — Хорошо, привезу свидетеля сюда, в больницу, — ответил следователь.       Когда следователь уехал, Глаша произнесла:       — Не скрою, мечтала об этом. Но даже не надеялась, что кто-то воплотит мои мечты в жизнь.       — Вот так и будут вечно прошлое припоминать, Аглая, — ответил Елисей Иванович. — Разумнее надо было быть.       «Не надо было мою мать обижать», — подумала Глаша, но ничего не сказала вслух.       Найти барышень подобного возраста было не очень легко. Чуть подумав, следователь выбрал в статисты недавно пришедшую на смену Анну Варнецкую и дочь поварихи, которая сидела во дворе больницы и ждала мать, которая должна была вот-вот освободиться.       — Да, вот она, — произнес начальник. — Гусельникова Аглая непонятного отчества.       — Ваше превосходительство, давайте не будем нарушать процедуру опознания, — сказал следователь. — Барышню с какой цифрой в руке вы узнали?       — Барышню, которая стоит у окна и держит в руке цифру номер один, — раздалось в ответ.       — Мадемуазель, представьтесь, — немного удивленно произнес следователь.       — Варнецкая Анна Ильинична, — сказала Анечка.       — Быть может, я видел Анну Ильиничну на службе у ее отца, — растерянно ответил начальник. — А кто из них Гусельникова? Вторая? Третья?       — Третья, — произнес следователь.       — Я хорошо помню, как видел очень знакомое лицо, — сказал начальник. — Что же, выясняйте дальше. Как жаль, что Дмитрий Геннадьевич не видел стрелявшую, смотрел в другую сторону!       Едва окончилось опознание, Глаша обратилась к Анечке, оставшись наедине:       — Не сказать, что я осуждаю, но именно тебе-то зачем было?       — Что зачем? — переспросила Анечка.       — Намереваться убить племенного коня, покрывшего половину города, — ответила Глаша.       — Мадемуазель Гусельникова, то, что меня опознал свидетель, ничего не значит, — сказала Анечка. — Свидетели могут ошибаться, свидетель, как сам сказал, меня видел ранее. Ошибся, такое бывает.       — Тебя же папенька с маменькой воспитывали на уважении к законам и Божьим заповедям, — опешила Глаша. — Папенька явно учил, что за убийство на каторгу отправляют, а маменька, что за убийство будут черти в аду в котлах варить. В чем дело-то?       — Мадемуазель Гусельникова, вы напились или употребили морфий? — спросила Анечка. — Извольте сначала протрезветь, а не городить огороды.       Глаша немного отошла в сторону, села на лавочку и задумалась:       «А ей-то зачем? Поняла, что иначе справедливости не добиться? Не похоже на нее… Аффект? А откуда?»       Так и не поняв ничего, девушка пошла в палаты, чтобы хоть как-то отвлечься от непрекращающихся бесплодных размышлений.