Семейное дело

      Зоя чуть растерянно вертела в руках лист бумаги, принесенный жандармом, и никак не могла поверить в происходящее.       — Это точно была Варнецкая? — спросила Зоя.       — Да, это точно была Варнецкая, — подтвердил Иван. — И это было ее признание. Слово «чистосердечное» упоминать не буду, так как это было признание вины без раскаяния.       — Я не понимаю… — Зоя никак не могла осознать произошедшее. — Зачем?       — Это не поймет ни один адекватный человек, — ответил Иван. — Да вам и не надо понимать. Отчисляйте и дело с концом.       — Не в политике гимназии отчислять за то, что не относится к учебному процессу, — сказала Зоя. — А успеваемость Варнецкой достойна восхищения.       — Ее же все равно осудят, дело пройдет практически по верхней границе статьи, — произнес Иван. — На каторгу ей, я посмотрел возраст, уже можно. Хотя там дело идет об умышленном причинении вреда здоровью, ссылке в Сибирь. Так что, может, медсестрой на Кавказ отправят и вернут вскоре.       — Вы издеваетесь? — Зоя донельзя опешила. — Отправить девочку к этим дикарям! Да ее через два дня украдут и сделают женой в одном из аулов.       — Солдаты нашей армии защитят, — сказал Иван. — А за пределы военного лагеря пусть не выходит. Или вы и армии не доверяете, Зоя Михайловна?       — Да если бы она в моего брата вот так стреляла, я была бы против, чтобы ее на Кавказ отправили, а стреляли, между прочим, не в моего брата! — воскликнула Зоя.       — Не вам решать, Зоя Михайловна, другие люди найдутся, — ответил Иван.       Анечка сидела, чуть нервно почесывая шею. Начальница ее не вызывала, классная дама тоже молчала. Это и радовало и пугало: а вдруг и одна, и вторая просто пока что заняты, но еще скажут ей что-нибудь. Одноклассницы ничего не говорили, Глаша тоже молчала.       «Оно и неудивительно, они еще не знают», — подумала Анечка и пошла к подруге.       — Глаша, — сказала Анечка. — Можешь жать руку, раз так хотела. Я стреляла в Филатова, а когда жандармерия поняла это, так прямо и сказала, что это была я.       — Достойно… — произнесла Глаша. Чуть опешив, девушка пожала Анечке руку и спросила. — А мотив какой?       — Справедливости нужно добиваться законными методами, но если сам человек идет против закона, всячески игнорируя его требования и делая по-своему, ничего не остается, как пойти незаконными методами, — ответила Анечка. — Это же был не первый случай…       — А почему ты здесь, а не в жандармерии? — спросила Глаша.       — Куда я пропаду до суда? — удивилась Анечка. — Никуда.       — Что, теперь ссылка в Сибири или тюрьма в Сибири с запретом выезда? — поинтересовалась Глаша.       — Я на присяжных надеюсь, папа — нет, — произнесла Анечка.       — Говорил что-нибудь? — спросила Глаша.       — Нет, — ответила Анечка. — Не говорил, не ругал, не высказывал, не запирал дома. Да потому что все очень плохо и он это, конечно, понимает…       Илья Николаевич перебирал в голове варианты, которые можно было воплотить в жизнь. Первой версией было добиться осуждение дочери к полугоду тюрьмы за неподчинение родительской воле, потом этот приговор, будучи наиболее суровым, поглотил бы второй приговор с ссылкой, а потом мужчина бы пришел и сказал, что как и написано в Уложении, он прощает дочь, поэтому просит отпустить ее домой. После словесного отказа Ягодина можно было просто пойти к прокурору и написать нужную бумагу, однако желание подобрать другие варианты не отступало.       «Можно было бы упирать на сильное душевное волнение, вызванное известием о Филатове, — думал мужчина. — Но при сильном душевном волнении гильзы за собой не подбирают. Хотя не доказано же, что она гильзу подобрала, может, ее вовремя не нашли, мальчишки как трофей утащили, собаки унесли… Так Аня же не захочет, скажет, что и сейчас поддерживает свою позицию…»       Следующая мысль о временном душевном расстройстве, вызванном столь шокирующей новостью об избиении Марии Гусельниковой, была сразу же отметена по той же самой причине — Анечка не захотела бы подобного. Идея возможного примирения с потерпевшим была также отметена.       — Илья Николаевич, — открывшаяся дверь заставила мужчину отвлечься. Оглянувшись, он увидел господина Асадчего. — Исключительно из добрых побуждений говорю вам: не надо просьб о присяжных. Без присяжных все будет хорошо.       — Николай Алексеевич, вам дело отписали? — спросил Варнецкий.       — Да, — ответил Асадчий. — С присяжными все равно остается риск не того вердикта, которого ожидали.       — Вы бы хоть намекнули, что думаете на тему приговора, — сказал Варнецкий.       — Помилуйте, Илья Николаевич, как можно думать на тему приговора, не выслушав стороны? — произнес Асадчий. — Все будет строго по закону, не иначе. Хотя одно скажу точно: тут жандармерия вовсю обсуждает, что несовершеннолетних вместо ссылки в Сибирь отправляют рядовыми на Кавказ, значит, девочку можно отправить медсестрой. Я категорически против таких мыслей: девочку, малолетнюю, незамужнюю и на Кавказ отправить, чтобы она оттуда не вернулась!       — Было бы желание, и из Сибири можно не вернуться, — вздохнул Варнецкий.       После разговора с господином Асадчим Илья Николаевич начал дальше перебирать возможные варианты. Статья 1953 с легкой раной, где, если постараться, можно было все свести к году тюрьмы, статья 1954 с умышленным нанесением ранения, запальчивостью и тремя месяцами тюрьмы…       Статьи в голове начали будто перемешиваться. Закрыв Уложение, Илья Николаевич, задумавшись, отказался от идеи пойти к прокурору и настоять на полугоде тюрьмы за неподчинение родительской власти, и подумал:       «Или уже Асадчему поверить?»       Александр Васильевич вернулся домой в некоторой задумчивости.       — Зоенька, — произнес мужчина. — А тебя Варнецкая не приглашала в защитницы?       — Саша, — улыбнулась Зоя. — Ты что говоришь? Какая защитница у Варнецкой? Она не будет меня больше никогда просить и поделом — незачем было выставлять меня дурой.       — Мне уже отдали дело, — сказал Александр Васильевич. — Я его прочитал. Составлено с явной политической составляющей, поэтому, я считаю, и статья должна быть соответствующая. Политическая. Вот никак не уголовная, которую они ей почему-то пророчат.       — Так переквалифицируй обвинение, — удивилась Зоя.       — Тут половина ходатайств, которые прямо сами просятся, должны идти от адвоката, — ответил мужчина. — А то если только от прокурора, странно будет смотреться. Понятно, что это дело делали, помогая Филатову, но лучше бы они так в другом деле старались, предыдущем. Я, например, не верю, что Филатов мог видеть стрелявшую. Но это не так уж и важно. Статью здесь надо менять.       — Меня, Саша, не зовут, а сама я, разумеется, не пойду ничего предлагать, — произнесла Зоя. — Из гимназии не выгнала, а остальное — не моя забота.       — Хорошо, Зоя, — согласился Александр Васильевич.