Семейное дело

      Анечка вернулась к обычной жизни вскоре. Гимназия, преподавание на курсах — все это отнимало время и не давало возможности слишком много думать о Филатове, который, впрочем, перестал ее интересовать уже вскоре.       — Какие планы дальше? — спросила подругу Глаша.       — Никаких, — ответила Анечка. — Спокойно учиться в гимназии, спокойно ее окончить, спокойно трудиться на курсах.       — А насчет светлого будущего? — полюбопытствовала Глаша.       — Про агитацию уже говорила — вещь бесполезная, — произнесла Анечка. — Про Филатова… А что про Филатова, видела же, как все закрутилось и чем дело кончилось.       — А что в целом об этом поступке думаешь? — спросила Глаша.       — Намек на то, что как могла та, которую вырастили на уважении к законам, так поступить? — Анечка повторила то, что слышала не раз. — А что поделать, если законными способами было маловозможно чего-то добиться? Про террористку и народоволку, конечно, обидно было слышать, но что поделать? Пусть хоть как называет, не мое дело.       Илья Николаевич долго не мог понять, почему дочь поступила именно таким образом.       — Быть может, в чем-то есть и ваша вина? — предположил Ягодин, когда речь зашла об этом.       — Плоды воспитания — практически всегда вина родителей, если не всегда, — вздохнул мужчина.       — Я не об этом, — ответил Ягодин. — Возможно, вы слишком постарались, создали это обостренное чувство справедливости. Я как вам говорил когда-то? Заминаем дело и все. Нет, вы настояли на том, что все нужно опровергнуть следственным путем. Не получилось опровергнуть. А Анна запомнила, что справедливость превыше каких-то мелочей, трудностей, даже желания пожалеть дочь. Вот и решила, что желание добиться справедливости превыше и законов. Ну а что она должна была думать, если родной отец решил действовать строго по закону, а тут какой-то непонятный Филатов? Только, как ей показалось, действовать по справедливости.       — Но вы же понимаете, чем там все пахло, — не выдержал Варнецкий. — И мне легко слышать, когда дочь называют террористкой и народоволкой?       — Здесь… — Ягодин замялся. — Возраст юный, точка зрения еще может измениться… Сказать, как такое желание добиться справедливости называется, уточнить, что это неправильно…       — Да говорил уже, — махнул рукой Варнецкий.       — Вот и успокойтесь, Илья Николаевич, все будет хорошо, — сказал Ягодин.       Илья Николаевич и вправду несколькими днями ранее поговорил с Анечкой.       — Анюта, — сказал он. — Слышала, кем тебя Филатов назвал?       — Кем? — спросила Анечка, не понимая, новостью ли будет для нее эта информация.       — Террористкой и народоволкой, — ответил Варнецкий. — Если так разобраться, оскорбление для приличного человека. И, если так разобраться, не оскорбление, а констатация факта, если вникнуть в сложившуюся ситуацию.       Намеки на возможное сравнение с Владимиром Геллером покоробили Анечку, однако девушка сказала:       — Папенька, иного выхода не было.       — Был, Анюта, — ответил мужчина. — Просто он был куда сложнее. Но твой вариант, в отличие от этого, тупиковый.       — Пусть хоть кем называет, — отмахнулась Анечка. — Не моя забота.       — Я о другом, Анюта, — произнес мужчина. — Нельзя было так поступать — это не выход. Вот задались вопросом — и было все решено по закону. А так палить во всех подряд — это неправильно.       Анечка честно выслушала чуть ли не первое возмущение отца за все это время — предыдущие слова о чести фамилии казались больше отголосками вздохов матери, после чего решила поделиться новостью с Глашей.       — Слышала, Глаша? — спросила Анечка. — Уже знаешь, кем меня Филатов назвал?       Так и не придя к выводу, будет ли подруга говорить вслух непристойщину или обойдет ее, девушка ответила:       — Нет, не слышала. Хотя догадываюсь.       — Террористкой и народоволкой, — произнесла Анечка.       Глашу будто ударило обухом по голове.       — О таком не догадывалась… — выдохнула Глаша. Девушка несколько раз глубоко вздохнула, а потом разрыдалась.       — Что случилось? — опешила Анечка.       — Ее в суде за явное намерение если не убить, то покалечить, оправдывают, — Глаша ревела в голос. — Ее прокурор весь процесс упорно делал политической. Ее Филатов, чтоб его черти взяли, называет террористкой и народоволкой! А Глаша, еб твою мать, уголовница ебаная!       Анечка опешила еще больше.       — А что, правильно, не просто из приличной семьи, а с блатом в суде, — Глаша замолчала, а потом продолжила плакать уже беззвучно. — С доступом к оружию… Да, может быть, если бы у моей матери был револьвер, я бы вообще к этому мудаку на службу пошла! За содеянное ее даже дома не отлупили — а меня мать, между прочим, избивала за то, что лезла к Филатову! А теперь еще и политической ее назвали, со святыми людьми сравнили, а несчастную Глашку с какой-то сицилийской мафией…       — Глаша, да какая разница, кто кого кем или чем назвал, — удивилась Анечка. — Забудь!       — Да забудешь тут, как Глашку все уголовницей считают, а ее полковник жандармерии народоволкой назвал! — Глаша никак не могла успокоиться. — А что, правильно! Уголовниц сажать надо, на каторгу отправлять, а тех, кто правильно поступает, и в суде оправдывают!       Больше не поняв логику подруги, особенно в последней фразе, Анечка сказала:       — Глаша, успокойся. Какая разница, кто кого как назвал.       — Тебе не понять, — вздохнула Глаша. — Не понять… Тебя мать из числа политических уголовницей не называла…       — Так я и не давала повода, — удивилась Анечка, в глубине души отмечая, что Нина Евгеньевна могла бы сказать и что-то подобное.       — И я не давала, и я хотела как лучше, старалась, между прочим! — воскликнула Глаша. — Чтобы в ответ услышать про уголовников и мафию…       — Забудь, Глаша, — ответила Анечка. — Какая разница, кем меня Филатов назвал, главное, что он получил по заслугам.       — Хоть немного получил по заслугам… — вздохнула Глаша.