Семейное дело

      Зоя вернулась домой в состоянии некоторой растерянности.       — Саша, — произнесла молодая женщина. — А что можно еще сделать? Как помочь Катерине?       — Все, что ты могла, уже сделала, — ответил Александр Васильевич. — Крепость вместо каторги — вряд ли можно сделать что-то еще. Как ни крути, она человека убила. При самом плохом исходе это могло быть двадцать лет каторги вместо вечной из-за малолетства — мать, как-никак.       — А если сестрой милосердия на Кавказ? — спросила Зоя. — Там же в Уложении и такие строки есть. Правда, про молодых людей и солдаты, но это равнозначно, я бы сказала.       — Зоя, когда я говорил, что ты то ли не знаешь Уложение, то ли его неверно толкуешь, ты обижалась, — сказал мужчина. — А там как было? Во-первых, вместо ссылки в Сибирь, а, во-вторых, не на Кавказ, а просто в солдаты. Куда получится. А Катерину к крепости приговорили.       Зоя вздохнула:       — Получается, апелляцию подавать нет смысла?       — Нет никакого, — ответил мужчина. — Другой вопрос, что сейчас могут всплыть другие обстоятельства, невольное нанесение тяжелых увечий, к примеру. Статья 1956, от трех месяцев до года. И именно в этой связи может всплыть еще один момент: а кто нанес то самое ранение в живот? А не маловато ли будет шесть лет крепости? А, может, лучше на каторгу отправить?       — Так на каторге хотя бы три года, а потом поселение, — вздохнула Зоя.       — А здесь, с учетом того, что дело не политическое, в Петропавловку или Шлиссельбург никто не повезет, будет сидеть в тюрьме, — произнес Александр Васильевич.       — И тогда, если она захочет, то сможет ходить на работы, — обрадовалась Зоя.       — Зоенька, — сказал мужчина. — Да что ты так за всех подзащитных переживаешь? Это всего лишь служба. А Катерина, все-таки, мать убила. И никто не знает, было ли то ранение подсвечником смертельным, может, она бы выжила. А она что делает? Берет и наносит то ранение, которое потом будет смертельным. Своему родному человеку! Да какая разница, кому именно, она наносит заведомо смертельное ранение, от которого человек будет долго и мучительно умирать. Ты еще мне сейчас скажи, что хочешь ее взять классной дамой, когда Зинаида родит ребенка.       — Нет, таких мыслей не было, — честно ответила Зоя. — Я ее хотела поломойкой взять.       — А поломойкой ее и без тебя куда-нибудь возьмут, — произнес Александр Васильевич.       Суд над Леонидом начался практически сразу же. Из любопытства придя на него, Зоя узнала, что мужчину приговорили к полугоду тюрьмы. Недолго думая, молодая женщина направилась к Катерине.       — Леонида Сергеевича приговорили к полугоду тюрьмы, — произнесла Зоя. — За вашим братом присмотрит сестра матери.       «Вы работать будете?» — хотела спросить молодая женщина, однако услышала тихое:       — Да так тебе и надо. Жаль, что не на каторгу пошел.       — Прошу прощения? — растерялась Зоя.       — На каторгу должен был пойти Леонид, а не я, — сказала Катерина. — Все, судебный процесс прошел, дело прошлое, можно и пооткровенничать. Тяжело же молчать. А вы не донесете, а если и донесете, то все равно это не доказать. Я умышленно ударила тогда мать ножом в живот. Она, когда все узнала, избила меня. Вы представляете? Она мне все всегда прощала, не ругала за неуспехи в гимназии, за то, что я ее в детстве не слушалась, а тогда как будто с цепи сорвалась! Она била меня по лицу, кричала, возмущалась, угрожала тем, что отправит в тюрьму за неповиновение родительской воле, раз я сама не могу держать себя в руках, снова била по лицу, таскала за волосы! Да когда я в десять лет украла в лавке рубль, а городовой привел меня с позором домой, она так не возмущалась! Конечно, я плакала, обещала прекратить эти отношения, хоть и не понимала, как смогу это сделать — это было выше моих сил, а потом дождалась Леонида во дворе и все ему рассказала. Рассказала, как меня мать избила, как опозорила — вы бы только слышали, какими словами она изъяснялась! «Шлюха», «проститутка» и «шалава» были самыми пристойными из них! А Леонид даже не утешил меня, просто сказал, что, возможно, мать и права, а он просто повелся на чувство. Я возмутилась, спросила, как он смеет так говорить, а он, вы только представьте, ответил: «А как ты смеешь так с отцом разговаривать!» Конечно, я желала ему всего самого худшего. Каторги, например. Ему бы шесть лет в крепости не присудили. А потом и произошло то, что произошло…       — А зачем вы нанесли первое ранение матери? — спросила Зоя.       — Хотела, чтобы Леонида отправили на каторгу, — ответила Катерина.       — Но ведь вы же понимали, что ваша мать будет умирать долго и мучительно, — опешила Зоя.       — В том-то и дело, что я тогда и была будто не в себе, и не понимала этого, — сказала Катерина. — Я почему-то думала, что она умрет мгновенно.       — И вам было даже не жаль вашу мать? — еще больше удивилась Зоя.       — В ту секунду — нет, не жаль, — ответила Катерина. — В ту секунду мне захотелось отомстить ей за оскорбление и побои.       — Но ведь это неравноценно… — Зоя никак не могла понять, как такое возможно в принципе. — Да и, если уж на то пошло, узнав такое, ваша мать имела право поднять на вас руку. И как мать, которая должна воспитывать, и как оскорбленная женщина.       — Зоя Михайловна, побоям не может быть оправдания, — сказала Катерина. — Так мама всегда говорила, когда я ее не слушалась, или когда приносила гневные записки из гимназии, или когда еще что-то происходило. Она ругала, могла наказать, но каждый раз говорила, что побоям не может быть оправдания.       — Убийству человека, особенно умышленному, тоже не может быть оправдания, — ответила Зоя. — Я сейчас не об убийстве по мотиву милосердия, хотя там тоже все слишком сложно, я именно о вашей ситуации. А вы, к слову сказать, поступили умно́, когда не стали вываливать всю правду сразу. Я бы вас тогда защищать не стала.       — Леонид хоть и мразь, хоть и гнида, но тоже успел многому меня научить, — произнесла Катерина. — Вот бы он на мне, все-таки, женился… Зоя Михайловна, а работы в крепости положены? Я о том, что в тюрьме водят же и срок от этого снижается. Это на каторге никто никого не спрашивает.       — В крепости срок не снижается, а куда вас отправят: в тюрьму или крепость, не знает никто, — сказала Зоя. — Может, и в тюрьму. Но мне бы, все-таки, хотелось верить, что в крепость.       — Еще скажите сейчас, что донесете на меня, — усмехнулась Катерина.       — Нет, — ответила Зоя. — Не политика же и не взгляды. Поэтому даже не переживайте: не донесу. Но защищать еще раз, если придется, тоже не буду. Хотя вряд ли это дело еще раз возродится: Леонида осудили, вас осудили, все молчат, все довольны, если можно так выразиться.       Домой Зоя вернулась донельзя расстроенная.       — Сашенька, — почти что в слезах произнесла Зоя. — Она мать в ту секунду умышленно хотела убить. Потому что не в себе была. И сейчас не раскаивается. Саша! Вот зачем мне эта уголовка? В политике все как-то более однозначно. А то сперва думаешь, что ситуация одна, а потом раз — и понимаешь, что на самом деле она другая…       — А ты хотела ее к себе поломойкой на работы взять, — сказал Александр Васильевич.       — Да, хотела, — ответила Зоя. — Потому что жалко было. Сейчас не жалко.       — А раз не жалко, хватит обсуждать, — произнес мужчина. — Переодевайся да будем ужинать.       — Хорошо, Саша, — согласилась Зоя.