Семейное дело

      Успокоиться Зое удалось достаточно быстро. Однако мысль о том, что дети будут называть отцом нового супруга, никуда не уходила. Именно поэтому на следующий день молодая женщина решила поговорить об этом с Асей.       — Агнесса, — вздохнула Зоя. — Нужно ваше мнение со стороны. Александра Геллер называет моего супруга папенькой. На мои возражения отвечает, что Владимир Геллер — это ее так называемый «родненький тятенька», а Александр Васильевич — папенька.       — Вполне неудивительно, — ответила Ася. — Сколько лет было Сашеньке, когда Володя погиб?       — Четыре годика, — сказала Зоя.       — Вот видите, — произнесла Ася. — Сашеньке было четыре годика, Сонечке и вовсе полтора. Сонечка Владимира вообще не запомнила, а Сашенька — вот что она помнит о Владимире? Был такой, потом пропал куда-то.       — Но ведь как можно называть папенькой чужого человека? — не выдержала Зоя.       — Ma chère amie, это не такой уж и чужой человек, судя по вашим рассказам, — ответила Ася. — С детьми гуляет? Гуляет. Советы раздает? Раздает. В расстройстве утешает? Утешает. Да тут из чувства благодарности можно папенькой назвать.       — Нет, Агнесса, я не спорю, Александр Васильевич относится к старшим детям и Ванечке примерно одинаково, разве что неодинаково с учетом возраста, но вот так мы все вместе предаем память Володи, — произнесла Зоя.       — Это называется не «предавать память Володи», а «жить дальше, не зацикливаясь на прошлом», — сказала Ася. — Кстати, от кого вообще слово «тятя» пошло? От Геллер?       — А от кого же еще? — удивилась Зоя. — Именно от Геллер. Поэтому Сашенька и подумала, что «тятя» — это нечто умершее, которого больше нет.       — Так могла подумать Соня или, особенно, Володя с учетом возраста, — ответила Ася. — А Саша уже взрослая, она просто разграничила Владимира с Александром Васильевичем.       Казалось, в душе Зои все более-менее успокоилось, однако, встретившись с Эльвирой Марковной, молодая женщина не выдержала:       — Матушка, это же вы научили Сашу тому, что Володя — это тятя?       — Не научила, но Сашенька могла услышать это слово и запомнить его, — ответила Эльвира Марковна. — А в чем загвоздка, Зоя? Слово как слово, абсолютно обычное. Может, немного просторечное.       — А дело, матушка, в том, что для Саши Володя — это «родненький тятенька», а Александр Васильевич — «папенька», — произнесла Зоя. — Причем Александра Васильевича с самого начала представляли как Александра Васильевича, а не как-то иначе.       — Ей так проще, — сказала Эльвира Марковна. — Зоя, пусть уже дети называют Александра Васильевича как называют. Значит, подходит на роль папеньки, иначе называли бы чужим мужиком.       — Вот все так говорят, — вздохнула Зоя. — Но как-то странно это, что ли.       В очередной вечер, пролистав и Уложение, и какие-то книги, и попытавшись хоть что-то запомнить, Зоя пошла к супругу.       — Саша, — произнесла молодая женщина. — Проверь меня. Все-таки, времени остается все меньше, сколько там, месяц остался или около того.       — Хорошо, — согласился Александр Васильевич.       Мужчина спросил один вопрос, второй, третий, пятый, а потом спросил:       — Оценивать или в этом нет нужды, ты просто хотела рассказать кому-то?       — Оценивать, — ответила Зоя, догадываясь, что результат не совпадет с ее ожиданиями — молодая женщина полагала, что выучила на твердую четверку.       — Если без уточняющих вопросов, то можно тройку поставить, если с вопросами — все рассыпается прямо на глазах и чистейшая двойка, — произнес Александр Васильевич.       Зоя тяжело вздохнула и сказала:       — Ты, Саша, просто не хочешь, чтобы я ехала, вот так и говоришь. Не хочешь ехать со мной, потому что народу вокруг не объяснить, зачем ты едешь, не хочешь отпускать одну — просто боишься. Но я все равно поеду, поеду обязательно.       — Я не вправе тебе запрещать, — ответил мужчина. — Но ты же сама попросила оценить твой ответ. Что я и сделал.       — Хорошо, Саша, — вздохнула Зоя. — Чем расстраиваться каждый раз здесь лучше расстроюсь, если придется, один раз в Цюрихе. А, может быть, мне даже повезет.       — Мне было бы только радостно от того, что ты не зря съездишь, — произнес Александр Васильевич. — Это гораздо лучше, нежели вернуться без диплома. Просто я честно говорю о том, что вполне может быть.       Немного подумав, Зоя пришла к выводу, что будет учить материал и дальше, однако не будет никого просить об оценивании.       В один из дней молодая женщина возвращалась домой мимо мануфактуры и решила заглянуть туда.       — Добрый день, матушка, — произнесла Зоя. — Давненько сюда не заходила, даже не интересовалась вопросами предприятия. Вы бы хоть рассказали, что здесь да как.       — Изготавливаются ткани, работают четыре швеи, которые трудятся как под заказ, так и просто шьют всякую всячину на продажу, — произнесла Эльвира Марковна. — Торгуем тканями и вещами как здесь, так и в другие города увозят. Работает благотворительная столовая, где народ кормят за копейки, лишь бы стоимость продуктов покрыть. Еще, как говорится, взяла с тебя пример, Зоя, и решила помочь некоторым оступившимся людям начать новую жизнь, на которую они не рассчитывали.       — Простите, матушка, не поняла, — удивилась Зоя. — Вы о ком?       — Я о твоей Зинаиде, которая классная дама, хотя убийца, — ответила женщина. — Вот только разница в том, что у тебя гимназия, многие могут возмущаться, да и я тоже не понимаю столь странного душевного порыва, а здесь мануфактура. Только одна швея, которая была с самого начала, занималась всю жизнь этой профессией, а три остальных тюрьма нам предоставила.       — Матушка… — растерялась Зоя. — Так… Зинаиду мне просто подослали, это я потом решила ее не увольнять. А эти барышни или женщины, вы же специально ходили в тюрьму и сказали, чтобы вам кого-нибудь прислали! Не страшно было?       — Я бы могла сказать, что страшно было в гимназии, когда то ты такое устраивала, что я была в неподдельном ужасе, то другие мадемуазельки, — произнесла Эльвира Марковна. — Могла бы сказать, что страшно было от мысли, что могу пойти на фабрику, это я о ранних годах сейчас. Нет, Зоя, нестрашно было. Это просто оступившиеся малолетние барышни, девицы — по-разному можно сказать.       Эльвира Марковна чуть задумалась и, вспомнив, произнесла:       — Есть Анна, она же Нюра. Пятнадцать лет. Воровка, причем воровка потому, что есть нечего было, от голода таковой стала. На ту же фабрику ее родители не пускали, заставляли работать дома. А дома все пропивали. Не оправдываю, могла бы жить иначе, но что поделать, помоги подняться падающему…       Зоя задумалась. В целом ситуация с Нюрой заслуживала сочувствия, а не только осуждения. Тем временем Эльвира Марковна продолжала:       — Мария, шестнадцать лет. Так называемый товарищ постарше втянул в грабежи. Сам отбыл на каторгу, ее отправили в тюрьму. Авдотья, двадцать лет. Убийство без заранее имеющегося умысла. Старший брат напился и полез буянить, она не рассчитала силу, да и все просто сложилось не в ее пользу.       — Матушка, верно, вам стало скучно с рабочими, а новые классы не набрались, вот вы и устроили здесь богадельню, — удивилась Зоя.       — На тебя насмотрелась, — ответила Эльвира Марковна. — К слову сказать, еще есть две барышни в столовой. Их мне в тюрьме буквально навязали, мол, берите и все, больше девать некуда. Одна тоже человека убила, сейчас помощница повара, овощи чистит, за порядком следит, чистоту наводит. Вторая просто посудомойка, бывшая воровка, Нюськой зовут. Первая — твоя Катерина, помнишь ее?       У Зои будто перехватило дыхание от подобных известий.       — Катерина? — растерянно переспросила молодая женщина. — Так… Да на каторге ее место, это просто я по дурости да незнанию зачем-то постаралась…       — Есть приговор суда, Зоя, — ответила Эльвира Марковна. — Есть точка зрения тюремного руководства, что слишком много чести ее куда-то в крепость везти. Есть точка зрения тюремного руководства, что незачем прохлаждаться в тюрьме, пускай работают — быстрее камера освободится. Все, Зоя, не хотела бы — не старалась.       — И как вам Катерина, матушка? — спросила Зоя.       — А я ее только один раз видела, потом уже не моя забота за ней следить, — произнесла Эльвира Марковна. — Жалоб нет, говорят, что трудится без нареканий, а остальное — уже не моя задача.       «Да, это был мой промах, но уже ничего не поделать», — подумала Зоя.