Семейное дело

      Нюся доела кашу, отложила тарелку и, взглянув на сокамерниц, сказала:       — Дуры. Такое место упустили! И куда теперь вас водят?       — В швейный цех, — ответила Нюра. — Все то же самое, только народу много и шумно.       — А ее благородие? — спросила Нюся, намекая на Катерину.       — А ее благородие сходила один раз в швейный цех, после чего сказала, что больше туда не пойдет, — произнесла Нюра. — Ей начальник говорит, мол, не хочешь работать — в крепость отправлю, там все равно никто не работает, она же по суду должна в крепости быть — она ответила, что с ее сословием вообще ходить на работы — это прихоть, а не обязанность.       — Эта идиотка, — Мария уже намекнула на Нюру, — снова на пробу платок украла, будто бы на память и в подарок брату — так тут сразу один коршуном подлетел и пообещал так отметелить, что живого места не останется.       — Мне их жалко, — Нюра опять завела песню про братьев и сестер. — Меня здесь три раза в день кормят, а они жрут, когда что-нибудь перепадет.       — Дождешься того, что или отметелят, что встать не сможешь, или в каторгу отправят, — ответила Нюся.       — Что со второй «ее благородие»? — спросила Мария.       — Вторая «ее благородие» в пять раз беднее какого-нибудь купца, да не удивлюсь, если она беднее тебя, — сказала Нюся. — У нее от «ее благородие» только сословие осталось. А что с ней? Ходит, работает, шьет помаленьку, свои копейки зарабатывает. Говорят, что работает она медленно, поэтому получает чуть ли ни в два раза меньше, чем могла бы. Но свою свободу честно приближает.       В один из немногочисленных выходных — Авдотья предпочитала работать каждый день, чтобы как можно быстрее выйти на свободу — девушка услышала, что ее приглашают в жандармерию.       — Сходи, — произнес тюремщик. — Может, возьмут мыть полы по вечерам, а будут целый отработанный день ставить.       О жандармерии Авдотья слышала много, причем большинство из услышанного было крайне негативным, однако решила не отказываться от похода, тем более, что за этот поход ей обещали поставить отработанный день.       По дороге девушка вспомнила набившую оскомину несмешную шутку о том, как студентам, которые ехали учиться в Петербург, советовали пойти на Фонтанку дом 16, чтобы снять жилье — свободных помещений там было больше, чем достаточно. Некоторые, кто не понимал, что их разыгрывают, и вправду шли по указанному адресу, разворачиваясь только тогда, когда видели вывеску «Третье отделение».       Авдотья вошла внутрь, прошла в нужный кабинет.       — Авдотья Дмитриевна, — произнес Николай. — Мы с еще одним лучшим служителем закона внимательно изучили вашу биографию. Такой трагический эпизод в столь юном возрасте!       — Что поделать, сама виновата, — ответила Авдотья.       — И какое трезвое видение ситуации, — продолжил Николай. — Именно это и подкупает. Вы не снимаете с себя вину, вполне ее признаете.       Авдотья ничего не ответила.       — Но позвольте полюбопытствовать — почему же такое неожиданное имя у дворянки? — произнес мужчина.       — Незаконнорожденная и признанная отцом, — сказала Авдотья. — Отец не женился на маме, но посчитал своим нравственным долгом признать меня.       — Скажите пару слов о себе, своей жизни, — начал Николай. — Где учились, на что учились. Как деньги зарабатывали?       — Мама из мещан, папа оплачивал учебу в гимназии, — ответила девушка. — Как только я окончила учебу, он перестал платить. Потом была гувернанткой, жила, разумеется, в хозяйском доме. Потом семья решила отказаться от услуг гувернантки, я вернулась домой. Брат был крайне недоволен этим — лишний рот, который не приносит денег. А то, что я часть денег отдавала матери, это так, ерунда. А то, что я искала себе новое место — тоже ерунда. Но вы же сами понимаете, что хотелось себе приличное место, а не абы куда. Однажды он напился, полез буянить — я не рассчитала силу. Вот и все.       Филатов, который сидел, скривившись, начиная с того момента, когда Авдотья сказала о признании отцом, так до сих пор и не оживился. То, что Николай умудрился снова вывести его с гауптвахты, немного радовало, однако некоторое чувство вины перед Машунькой оставалось. Идти извиняться второй раз мужчина считал несусветной глупостью и иногда ругал себя за то, что у него появлялись подобные мысли.       — Авдотья Дмитриевна, к какому сроку тюрьмы вас приговорили? — спросил Николай.       — Один год и два месяца, — ответила девушка. — Осталось чуть больше года.       — Судя по всему, вы и без тюрьмы осознаете всю тяжесть своей вины — вы же человека убили, — сказал Николай. — Так что не вижу смысла вам еще год находиться в данном заведении. План, который мы вам предлагаем, донельзя прост: вы становитесь осведомительницей жандармерии. Живете в комнате, которую вам снимают. Сообщаете все, что увидите. Служить будете в гимназии госпожи Чернышевой — образование позволяет. Там как раз одной женщине скоро рожать. Будете плохо выполнять свои обязанности — вернем в тюрьму, умышленно навредите — кто знает, на вас может и висячок найтись. Лет так на двадцать политической каторги.       Авдотья задумалась. Бесплатная комната вместо тюрьмы казалась чем-то донельзя сказочным, хоть и явно манящим. Однако пойти на заведомо осуждаемое многими дело было жутковато.       — Не думайте, соглашайтесь, — произнес Николай. — За комнату будет платить жандармерия, а жалование классной дамы — этого будет вполне достаточно на еду, может, и наряды себе обновите со временем.       — Хорошо, — наконец, сказала Авдотья.       — Вот и славно, — ответил Николай. — Завтра пойдете к Чернышевой, я не сомневаюсь, что если вы будете действовать строго по нашему плану, то вас с радостью возьмут на службу. А через годик или договоримся о новых условиях, или, если не договоримся, то вы просто освободите комнату и пойдете на все четыре стороны.       — А как же день за два, если трудишься? — спросила Авдотья.       — Вам другое послабление — комната вместо тюрьмы, — произнес Николай. — Да и в свободное время можете заниматься хоть чем, ходить хоть куда.       — Хорошо, — кивнула девушка.       Авдотья вышла из жандармерии в смешанных чувствах. Предложение было донельзя странным, однако отказаться тоже было свыше сил девушки.       «Пусть просто ничего не нарушают», — подумала Авдотья.       Николай посмотрел на Филатова и спросил:       — Почему такой грустный? Барабанщица не устраивает?       — А с чего мне быть радостным на губе, когда туда Елену Филипповну перестали пускать? — ответил Филатов. — Я даже не верю, что тебе удалось меня забрать. Как умудрился?       — С людьми надо уметь разговаривать, а не уходить после первого же отказа, — сказал Николай. — Еще есть время, могу к Елене Филипповне отпустить. Ты только по пути не избей никого.       — Не буду, — махнул рукой Филатов.       Филатов пришел домой.       — Димушка! — бросилась на шею брату Софи. — Тебя раньше отпустили?       — Нет, Софи, просто позволили навестить родных, — ответил Филатов.       Поприветствовав Елизавету Георгиевну и перебросившись с ней парой слов, мужчина отправился к супруге.       — Леночка, — произнес Филатов. — Дорогая моя! Мне сказали, что ты ходила на гауптвахту, но тебя не пускали. Как ты себя чувствуешь, как здоровье?       — Сегодня с утра как-то плохо, — вздохнула женщина. — Так обидно: даже вчера было лучше, а сегодня… Голова болит, мутит как-то… С тобой, Дима, легче было.       — Лена, я останусь с тобой до завтра, — сказал Филатов. — Нарядишься, выйдешь к остальным. Если будешь в силах, то можем и на улицу выйти прогуляться.       — Тебе, верно, Дима, нельзя на улицу — негласно же отпустили, — ответила Елена Филипповна.       — Да, негласно, — подтвердил Филатов. — Но мы же можем просто выйти во двор, где никто ничего не увидит.       — Можем и во двор… — задумалась женщина. — Только не на качелю, просто на лавочку.       — Хорошо, сейчас пойдем на лавочку, — обрадовался Филатов.       Елизавета Георгиевна, выглянув в окно, сказала дочери:       — Вот такого мужа тебе бы найти. Как он с ней носится — любо-дорого посмотреть!       — Я верю, что такие, как Дима, встречаются, — ответила Софи. — И мне обязательно достанется один из них. Такой же достойный.