Семейное дело

      Если по дороге домой Филатов в глубине души надеялся, что, возможно, Елена Филипповна себя хорошо чувствует, находится в прекрасном расположении духа и сама предложит заняться тем, чем рекомендуется заниматься мужу и жене, то теперь мужчина даже не могу подумать о том, чтобы предложить супруге нечто подобное.       — Лена, тебе каждый день так нехорошо? — спросил Филатов.       — По-разному бывает, — ответила женщина. — Когда нехорошо, а когда и вполне сносно.       — А врач что говорит? — поинтересовался Филатов.       — Я его не зову, — сказала Елена Филипповна. — Не вижу никакого смысла. Он каждый раз говорит, что все будет хорошо, а это я могу и без него послушать.       — Леночка, что поделать, придется потерпеть, — произнес Филатов. — Зато ты только подумай: ребеночек же родится!       — Родится, — ответила Елена Филипповна. — Но недаром же замуж выходят раньше — как раз, чтобы не было такого.       За разговорами время летело незаметно. Несколько раз спросив, все ли в порядке у супруги и не замерзла ли она, Филатов с некоторым сожалением думал о том, что завтра ему придется возвращаться на гауптвахту и оставлять супругу одну.       Вскоре уже стемнело. Филатов только подумал о том, что уже стоит возвращаться в дом, как вдруг калитка открылась и к дому направилось два человека в форме.       — Леночка, подожди, — произнес мужчина. — Верно, что-то хотят мне сказать.       Филатов быстрым шагом направился к пришедшим и спросил:       — Господа, вы по какому вопросу?       — По вопросу вашей потерянной совести, Дмитрий Геннадьевич, — ответил незнакомый человек. — Вас отпускали на работы, а не домой. Пройдемте обратно.       — Я на секундочку заглянул к беременной жене, — произнес Филатов. — Позвольте, хоть попрощаюсь с ней.       Не дожидаясь ответа, Филатов подошел к Елене Филипповне и сказал:       — Леночка, господа пришли сказать, что нельзя остаться до завтра. Придется возвращаться.       — Дима, я обязательно к тебе приду завтра! — воскликнула женщина.       — Завтра могут не пропустить, — честно ответил Филатов. — Тогда уж через несколько дней.       Филатова привели к начальству гауптвахты.       — И как это понимать, рядовой Филатов? — спросил начальник. — Мне вас в карцер отправить? Тебя, вернее. К рядовым же «на ты» обращаются.       — Виноват, не смог не навестить беременную жену и мать с сестрой, — ответил Филатов.       — Какой прогресс! — не выдержал начальник. — Не подследственную избил, а жену навестить решил. Иди обратно.       Тяжело вздохнув, Филатов развернулся и направился к выходу. Мысли о том, что Елена Филипповна на него явно не сердится даже после обещания остаться и возвращения обратно почти что под конвоем, тоже не добавляли радости.       Авдотья переехала в комнату, которую ей сняла жандармерия, и не могла поверить своим глазам: ей одной и только ей будет принадлежать достаточно большое и светлое помещение с кроватью, шкафом, столом и тумбочкой. Что-то подобное у нее уже было в хозяйском доме, однако после жизни дома, а потом и пребывания в тюрьме, подобная комната казалась верхом счастья.       Авдотья была средним ребенком в семье. После смерти первого мужа мать Авдотьи нашла утешение в объятиях семейного полковника, который, по его уверениям, не приближался к жене даже на полметра и единственное, что позволял себе, так это обедать с ней и детьми за одним столом. Однако положение любовницы чуть угнетало, кроме того, вскоре стало понятно, что характер полковника тоже оставляет желать лучшего, поэтому, более-менее оправившись от потрясения, женщина приняла решение разорвать эту связь.       О рождении ребенка полковник узнал из письма доброжелателя. Приехав к бывшей любовнице, полковник предложил признать ребенка и выплачивать небольшое содержание до момента окончания учебы, за которую он тоже будет платить. Взамен требовалось избавить его от счастья видеть дочь и, по возможности, обрывать возникающие слухи о недавнем отцовстве.       Второй муж матери был, в целом, человеком неплохим, однако представлялся Авдотье точно таким же чужим человеком, что и кровный отец. Кроме того, братья и сестры завидовали девушке, что ей оплачивают учебу в гимназии, в то время, как они посещают обычную школу. И только «что-нибудь вкусненькое» с денег, которые выплачивались полковником регулярно, как-то сглаживало отношения.       Окончив учебу, Авдотья сразу же начала искать место гувернанткой — оставаться в родительском доме не было желания. Семья с тремя детьми нашлась вскоре, условия были более чем достойные. Однако через два с лишним года старшие дети подросли, к ним начали приходить приглашенные учителя, а еще через полгода родители решили, что держать гувернантку для одной дочери неразумно, поэтому от услуг Авдотьи отказались.       За время работы гувернанткой у Авдотьи скопилось некоторое количество денег. Девушка снова начала искать себе место в чужом доме, однако что-то не устраивало ее: то хозяин смотрел на молоденькую работницу каким-то похотливым взглядом, то дети, как было видно с первого взгляда, нуждались в твердой руке и, в идеале, армейской дисциплине, то жалование предлагалось безобразно маленькое. Авдотья немного подбрасывала денег матери из своих накоплений и постоянно сталкивалась с фразами брата, что он «честно служит в лавке и зарабатывает себе на хлеб, а всяким дворяночкам не пристало сравнивать себя с чернью».       При матери брат сдерживался и старался не говорить подобное, однако при отчиме позволял себе подобные высказывания, не обращая внимания на явно вымученное: «Не стоит так говорить, это твоя сестра» или «Нужно быть мягче в выражениях».       Однажды брат вернулся домой пьяный и, после очередных фраз, начал бросаться посудой.       — Идиот! — крикнула Авдотья. — Жрать с пола будешь?       — Да, чернь будет жрать с пола, а вот дворяночке придется покупать фарфор, — раздалось в ответ. — Не хочешь работать в лавке — иди в публичный дом, как раз для тебя! Полчаса времени — и на чашку заработала.       Завязалась словесная перепалка, переросшая в драку. Получив несколько ударов в лицо и несколько раз дав сдачи, Авдотья вдруг заметила, что брат, который очень нехорошо упал, не дышит. Проверив пульс и осознав, что она причинила вред человеку, девушка побежала за врачом, а потом, услышав, что брат мертв, сама помчалась в полицию.       Полиция была донельзя удивлена тем, что виновная явилась самостоятельно. Дело о непреднамеренном убийстве во время драки было расследовано быстро.       — И даже дворянства не лишили! — в сердцах сказала мать уже после суда.       Донельзя оскорбившись, Авдотья упросила конвой сводить ее в родительский дом, забрала свои вещи и понадеялась, что больше никогда туда не вернется.       Вещи, которые дожидались ее в сарае у одной из бывших одноклассниц, были разложены по комнате. Перспектива служить в гимназии представлялась чем-то удивительным, мысли о том, что ей придется быть осведомителем — еще более неприятным. Однако просторная комната и более спокойная работа, нежели швеей, сделали свое дело.       В назначенный день Авдотья принарядилась и отправилась в гимназию к Зое.       — Зоя Михайловна, — начала девушка. — Я слышала, что у вас на какое-то время освобождается место классной дамы.       — И вы желаете предложить себя на это место, — окончила Зоя. — Что же, мадемуазель, расскажите о себе.       — А что рассказывать? — растерялась Авдотья. — Окончила Мариинскую гимназию, служила гувернанткой. Потом дети выросли и от моих услуг отказались. Снова искала себе место гувернанткой, но узнала о вас и решила, что больше хотела бы служить здесь.       — Позвольте полюбопытствовать: а где вы живете? — спросила Зоя.       — В меблированных комнатах, — ответила Авдотья.       — И вам хватит жалования? — поинтересовалась Зоя.       — Мне не нужно много денег, я привыкла довольствоваться малым, — честно сказала Авдотья, а потом продолжила уже заранее заготовленным ответом. — У меня есть накопления на черный день, кроме того, если придется, я готова зарабатывать переписыванием бумаг и прочими работами.       Зоя немного поспрашивала Авдотью о годах учебы, рассказала о гимназии, уточнила, когда стоит подойти снова. В целом, впечатление о будущей классной даме было более чем благоприятным.       — У меня же еще доля в мануфактуре есть, — заболтавшись, Зоя рассказала и о своем втором предприятии. — Ткацкий цех и как дополнение — маленькое швейное производство.       Авдотья побледнела. Как казалось девушке, до ее раскрытия осталось меньше шага.       — Что с вами? — сразу же спросила Зоя.       — Мой страшный сон, — честно ответила Авдотья.       — Шить не любите? — полюбопытствовала Зоя.       — Всю жизнь ненавидела, а в один прекрасный момент, когда не было другой работы, жизнь заставила, — сказала Авдотья.       — А бумаг для переписывания не было, — окончила мысль Зоя.       — Да, — ответила Авдотья. — Не было. Но это недолго было, я потом себе место гувернанткой нашла.       — Это хорошо, что нашлась более желаемое вами место, — сказала Зоя.       Авдотья возвращалась к себе и всячески ругала себя за то, что не сумела сдержаться и почти что выдала себя. Параллельно с этим в голову постоянно возвращались первые дни в тюрьме.       — Работать будешь? — спросил начальник.       — Да, — ответила Авдотья.       Девушка не сразу поняла, почему ее спрашивают, а не говорят утвердительно о работах, и только через некоторое время вспомнила о том, что она дворянского сословия и ей положен ряд льгот.       — Шить пойдешь, — эта фраза была уже утвердительной.       — А других работ нет? — шить Авдотья ненавидела.       — Можно чистить канавы, можно чистить выгребные ямы, — начал перечислять начальник. — Поломойку уже взяли, других пока что не требуется.       — Хорошо, буду шить, — вздохнула Авдотья.       В камере, несмотря на все ужасы, о которых она когда-либо слышала, не было толп народа. Некая Катерина и все. Спросив у товарки по несчастью имя и даже не желая уточнять причину попадания в эти стены — тогда пришлось бы рассказывать и о себе, Авдотья смирилась с тем, что ей придется провести в тюрьме в лучшем случае немногим больше полугода, а в худшем — год и два месяца.       В моменты расстройства девушка утешала себя тем, что ее не отправили на каторгу, а суд вошел в ее положение, приговорив даже не к возможным двум годам тюрьмы.       «Что поделать, я же сама не хотела идти устраиваться лишь бы куда, лишь бы из дома уехать», — думала Авдотья.       Девушка вошла в комнату, закрыла дверь, посмотрела в окно и подумала:       «Вот только что они хотят узнать в гимназии? Из нашей за всякую мелочь исключали, неужели здесь все может быть как-то не так? Не думаю».       Авдотья бегло вспомнила свои гимназические годы и сказала сама себе:       — Да и здесь же явно все то же самое будет…