Семейное дело

      Анечка сидела в отделении больницы и пила чай. Выход в качестве фельдшера был вынужденным — сразу заболело два человека и их надо было кем-то заменять. В другие дни, возможно, Анечка бы не согласилась на подобное, однако сегодня, в ночь на воскресенье, выйти в больницу и вполне легально пропустить поход в церковь казалось больше возможностью, которую не стоило упускать, а не просто обычным делом.       — Как успехи? — спросила Глаша. — Ничего не забыла? Давно же руками не работала.       — Ничего не забыла, — ответила Анечка. — И работается вполне неплохо. Хотя других учить — тоже занятие не самое легкое.       — Я все хотела с тобой Филатова обсудить, да никак повода не было, — сказала Глаша. На самом деле девушка долго пыталась хоть как-то успокоиться, спокойно переговорить с подругой, а не лить слезы или биться в истерике из-за того, что ее все считают уголовницей, а Анечку — политической. — Как ты решилась-то? И почему не в сердце?       — Решилась, потому что… — Анечка вздохнула. — Я посчитала, что раз его нельзя отправить за решетку или на гауптвахту, или просто выгнать со службы законными методами, придется действовать подобными. Папа же нас воспитывал в уважении к законам, за справедливость. Как он сам потом вздыхал, довоспитывался. А почему не в сердце — грешно, потом убить — это уже все, ничего не исправить. А вдруг он сейчас о чем-нибудь задумается?       — Он может задуматься только о том, чтобы тебе отомстить, — ответила Глаша. — Не более того.       — Надеюсь, до этого не дойдет, — сказала Анечка.       — А ты бы повторила это, если была бы возможность повторить или исправить? — спросила Глаша.       — Повторила бы, — ответила Анечка. — А вот то, что мы с тобой тогда делали с листовками, не повторила бы. Это глупость. А Филатов — не глупость, нужное дело.       Глаша чуть покоробилась от той характеристики, которую дали ее листовкам, а потом спросила:       — А что потом-то было? Отец выдрал, мать в церковь каяться потащила?       — Не совсем, — ответила Анечка и начала рассказывать.       После суда, встав в коридоре и проводив взглядом Филатова, Анечка услышала слова Ильи Николаевича:       — Ждем врача, пусть напишет заключение.       Пришедший врач диагностировал многочисленные ушибы, после чего Илья Николаевич сказал дочери:       — Счастливая, ничего не сказать. Я бы в подобной ситуации на полтора года тюрьмы осудил бы. Даже не знаю, может, и зря тебя так… Даже без отбытия дома…       Анечка промолчала, а Илья Николаевич спросил дочь:       — Зачем, Аня?       — Папа, вы всегда говорили, что законы нужно соблюдать, они не просто так написаны, за свои действия нужно отвечать перед законом, — сказала Анечка. — А что было не так давно? Несчастную женщину избили — суда не было. И я не верю, что она смогла бы добиться справедливости, не допустили бы это дело в суд. В военный, в гражданский — какая разница? Сейчас вот это случай произошел… Думаете, что-то будет?       — Будет, Аня, — ответил Илья Николаевич. — Проверка в жандармерии будет точно. И до военного суда, надеюсь, дело тоже дойдет.       Нина Евгеньевна, морально настроенная на то, что дочь из суда отбудет в тюрьму, на радостях даже не посчитала нужным завести монолог про церковь или честь семьи.       — Аня, на правах больной тебя по военным судам никто таскать не будет, — произнес Илья Николаевич. — Завтра свожу тебя, дашь один раз показания, а потом их будут просто зачитывать на процессе.       — Я почти что неделю ждала, что папа меня оставит без вкусностей — обошлось, — подытожила Анечка. — Я все это время переживала, что мама будет вести разговоры о грехе — тоже обошлось. Видать, папа сказал, что это делать не стоит. Мне несколько раз Филатов снился, который избивал меня. А потом все как-то забылось.       — А в гимназии что? — спросила Глаша.       — А что может быть в гимназии? — удивилась Анечка. — Начальница не вызывала, классная дама ничего не говорила. Все.       — Счастливица, — ответила Глаша. — Все могло быть куда хуже.       — Могло, — согласилась Анечка.       На самом деле на следующий день после суда Зоя сказала Асе:       — Ознакомьтесь, Агнесса Викторовна, с сим документом.       Ася взяла в руки бумагу и чуть удивленно сказала:       — Варнецкую по суду оправдали, надо же. Не думаю, что отец как-то руку к этому приложил. Кто был председательствующим?       — Асадчий, — ответила Зоя. — Он же перевел дело в политическое. И как вам, Агнесса, народоволка Варнецкая?       — Занятно звучит, — произнесла Ася. — А что там по взглядам, народоволка или просто надо было оправдать?       — Позиция прямо с точностью Володечкина… — вздохнула Зоя. — «Обвинение понятно, с обвинением согласна, виновной себя не признаю…»       — Странно звучит из ее уст, хотя так-то логично, — ответила Ася. — На оценку по поведению все это никак ведь не влияет?       — Хотите — накиньте балл за стрельбу в Филатова, — пошутила Зоя. — Нет, не влияет — а зачем? Это никак с учебой не связано.       — Мне другое интересно — а какой приговор был бы у Ягодина, причем при условии, что Александр Васильевич переквалифицировал обвинение в политическое, — сказала Ася.       — Думаю, все равно бы домой отправил, как и за уголовку — не на каторгу же, — ответила Зоя.       Ася была недалека от истины — столь неожиданное развитие событий заставило Ягодина при случае переброситься парой фраз с Ильей Николаевичем.       — Илья Николаевич, — произнес мужчина. — Вы уж простите, но я никак не могу забыть тот процесс… Лично на нем не был, но обо всем прекрасно слышал.       — Вы тоже полагаете, что там не должно было быть оправдательного приговора? — спросил Варнецкий.       Ягодин чуть замялся, а потом сказал:       — Да, полагаю.       — А если не секрет, Роман Анатольевич, какой приговор был бы, если бы прокурор так и настаивал на политическом деле? — спросил Варнецкий.       — Два года тюрьмы, потому что три нельзя по малолетству, — ответил Ягодин. — Хотя не буду скрывать, я бы постарался убедить прокурора никуда не переквалифицировать ничего с уголовки. Потому что тогда, из уважения к вам, из жалости к несовершеннолетней, было бы года полтора с отбытием дома.       — Вы бы слышали, Роман Анатольевич, какими словами Филатов называл Анну, — вздохнул мужчина. — «Народоволка» и «террористка» были не самыми страшными, в военном суде он изъяснялся куда жестче и мерзче.       — Куда уже мерзче, — удивился Ягодин.       — Эта последовательница Желябова, эта Перовская-младшая в меня стреляет, а я не могу возмутиться столь странным приговором? — почти что кричал Филатов.       Не успел Илья Николаевич хоть что-то ответить, как председательствующий сказал:       — Дмитрий Геннадьевич, извольте замолчать.       — А почему я не должен говорить правду? — возмущался Филатов. — Разбирательство идет в закрытом режиме, а в чем преступление Желябова с Перовской, из здесь присутствующих знает каждый.       — А себя вы, выходит, сравнили с… — намек, прошедший мимо протокола, был достаточно понятен немногочисленным зрителям.       Поняв, что он ушел слегка не в ту степь, Филатов ответил:       — Да одна мерзость! Спутал одних преступников с другими! Эта, значит, сестра Засулич, иначе я не могу назвать, эта Засулич-младшая, в меня стреляет, а я молчать должен! У меня большие вопросы к председательствующему Асадчему, который оправдал эту будущую обладательницу тикового платья!       Илья Николаевич опешил от такого высказывания и, взяв себя в руки, сказал:       — Без протокола, хотя здесь половину надо без протокола писать. Дмитрий Геннадьевич, или приносите свои искренние извинения, или я направлю к вам секундантов.       — Боюсь, как бы не пришлось извиняться вам, Илья Николаевич, за неправильное воспитание дочери, которое привело к тому, что ей сначала пришлось примерить тиковое платье, потом белую накидочку, а потом получить личный домик, правда, адрес которого не будет известен даже родителям, — продолжал язвить Филатов.       — Объявляется перерыв, — произнес Степан Владимирович. — Господа, извольте успокоиться.       После перерыва Филатов все так же продолжил оскорблять Анечку, выбирая чуть более мягкие выражения, вроде «террористки», «народоволки», «последовательницы Засулич» и «будущей каторжанки». После «той, которая если и вернется с каторги, то минимум с десятком детей» Филатов более-менее успокоился, а потом продолжил высказывания по второму кругу.       Когда вскоре после судебного заседания к Филатову и вправду пришли секунданты, мужчина опешил.       — Хорошо, вызов принимаю… — чуть растерянно произнес он. После чего взял себя в руки и съязвил: — А почему не пистолеты? Почему сабли? Или пистолетом уже мадемуазель воспользовалась?       Несмотря на то, что дуэль предполагалась до серьезного ранения, Илья Николаевич, попав саблей по ноге Филатова, остановил дуэль, сказав, что удовлетворен сложившимся возмездием.       — Надо было просто не приезжать, — выругался Филатов, когда врач перебинтовывал ему ногу. — Только закон взял да нарушил.       Посмотрев на врача, который явно хотел сказать что-то другое, мужчина добавил:       — Нет, извиняться за правду — это перебор. Еще бы я извинялся просто так.       — Преступников пофамильно называл и Анну с ними сравнивал, — ответил Илья Николаевич. — Что Засулич, что восемьдесят первого года.       — Возмутительное безобразие, — сказал Ягодин. — Что же, главное, что все в прошлом. Будем надеяться, Анна тоже сделала нужные выводы.       — Да, хочется в это верить, — согласился Илья Николаевич.