Семейное дело

      Анечка знала, что все было не так просто, однако продолжение истории никогда никому не рассказывала. Эта сплетня о себе была бы куда более неприятной, нежели любая другая.       Илья Николаевич несколько дней ходил немного нервный. Зная, что иногда у отца бывают сложности на службе, а теперь, после суда над ней, могут быть и проверки, и просто возмущения, Анечка старалась делать вид, что ничего не замечает. Однако после того, как Илья Николаевич в резкой форме отругал ее за четверку по словесности, Анечка не выдержала.       — Папенька! — воскликнула девушка. — Считаете, что я виновата — наказывайте. Только прошу вас: не надо упрекать меня по мелочам.       — Суд решил, что не виновата, значит, не виновата, — ответил мужчина и вышел из комнаты.       Решив, что рано или поздно все обязательно забудется, Анечка постаралась не обращать внимания на накаленную ситуацию и ей это даже удалось. Однако еще через два дня Илья Николаевич позвал дочь для разговора.       «Вот не мог сразу наказать! — подумала девушка. — Нужно было заставлять переживать меня эту неделю или даже больше!»       — Аня, — Илья Николаевич предложил дочери сесть напротив него через стол.       «Значит, просто поговорит, бить точно не будет», — подумала девушка и села на стул.       — Тебе я расскажу, чтобы ты все знала, — продолжил Илья Николаевич. — Но прошу не распространяться другим — хватит и твоего нарушения закона.       Не понимая, в чем дело, Анечка начала приготовилась внимательно слушать.       — Аня, я считаю, тебе стоит знать, как тебя называл Филатов за закрытыми дверями, — начал мужчина. — Так называл, что даже «проститутка» было бы лучше…       Выслушав рассказ отца о суде, Анечка возмущенно сказала:       — Хотите, папа, чтобы я пошла и снова выстрелила?       — Я, Аня, вступился за твою честь, вызвал обидчика на дуэль, — ответил Илья Николаевич. — Сабли. Потому что это честнее, нежели на пистолетах, а шпаги я не признаю. Так и ответил Филатову, когда спросил меня об этом.       — Папенька… — растерялась Анечка. — Но ведь вы же сами столько говорили об уважении к законам! А сами его нарушили.       — Я нарушил закон примерно на том уровне, на котором нарушила его ты, — произнес Илья Николаевич. — А что я должен был сделать? По лицу ударить? Да, хотелось, не скрою. Но это было бы еще куда менее уместно. Поэтому, Аня, что бы ты ни слышала, чтобы больше никаких действий не предпринимала. Обещай мне.       — Хорошо, папенька, обещаю, — ответила Анечка.       Ситуация с дуэлью нигде не всплыла. Филатов о подобном не распространялся — еще он не рассказывал, как сперва высказал свое мнение относительно обидчицы, а потом получил саблей по ноге, а не очень большой круг посвященных в ситуацию тоже предпочитали не пускать сплетни об увиденном или услышанном.       Авдотья возвращалась из гимназии домой. По пути девушка решила заглянуть на рынок, потом зайти в лавку и только потом идти готовить еду на ближайшие дни. Хозяйка квартиры, безусловно, предлагала горячее питание раз в день, однако услышав цену, Авдотья сразу же отказалась. Двадцать копеек за весьма скромный обед казалось весьма высокой ценой, кроме того, самостоятельно можно было готовить то, что угодно душе, а не что решила приготовить хозяйка.       Раз в неделю Авдотья ходила в кухмистерскую, хоть и чувствовала себя явно неловко среди студентов и просто обилия мужчин. Заказывать на дом горячие блюда девушка считала излишним — она же простая барышня, к чему такая роскошь?       Авдотья подошла к входу на рынок, задумалась, в какие ряды идти в первую очередь…       — Дунька! — раздался донельзя знакомый голос.       Девушка оглянулась и увидела мать.       — Дунька, что здесь делаешь? — спросила женщина.       — За продуктами пришла… — растерялась Авдотья.       — Дунька, ты мне голову не дури, — произнесла мать. — Как из тюрьмы умудрилась выйти? Дала кому, что ли?       Девушка растерялась и даже не сразу сообразила, что именно имела в виду мать.       — Да я никому не скажу, — продолжила женщина. — Но знать-то охота!       — Нет, я просто честно работала, поэтому мне разрешили жить на квартире, — ответила Авдотья.       — Домой бы шла, — произнесла мать. — Я этому скажу, чтобы молчал.       — Не хочу, — сказала девушка. — И вообще, увидят, что я ушла — еще в тюрьму обратно вернут. Срок-то не вышел.       — И как же тебя дворянства-то не лишили, — снова, как и после суда, удивилась мать. — Человека-то больше нет.       — Человек сам был виноват, — ответила Авдотья. — А что, так хотелось, чтобы меня на каторгу отправили?       — Да ну тебя! — воскликнула женщина. — Оба хороши!       — Белых ворон всегда из стаи гонят, — Авдотья вспомнила рассказ биолога из гимназии. — Вот вы меня и выжили как «не того сословия».       — Ну тебя, Дунька, — ответила мать. — Захочешь — приходи. Найдем тебе угол.       — Вам и так неплохо, — произнесла Авдотья. — Не буду рушить счастливую семью.       — Капля его крови, а выражения такие же, — выругалась женщина. — Или где, на учебе понаслушалась такого? Где работаешь-то?       — Сперва шила, потом в гимназию взяли, — ответила Авдотья.       — Узнают правду — вышибут в этот же день и денег не заплатят, — произнесла мать. — Еще раз говорю: прижмет жизнь — куда идти, знаешь. Накормлю, напою, всем рты заткну и в лавку устрою. Или, как говорится, не по Сеньке шапка, не по сословию лавка?       — Не вышибут, — сказала Авдотья.       После встречи с матерью на душе стало как-то мерзко. Явные нотки заботы с не менее явным пренебрежением раздражали.       «Не прижмет жизнь, — подумала Авдотья. — Не пойду. Разве что если придется выбирать: на панель или домой. Тогда уж домой, конечно, не на панель же…»