Семейное дело

      Авдотья в мельчайших деталях рассказывала Лизавете о детстве, годах учебы, постоянных комментариях братьев и сестер о месте учебы.       — И то он завидует, то просто злится, то хочет сделать своими словами больно, — говорила Авдотья. — То просто поговорить не о чем и вспоминает любимое: «А ей за учебу платят». А потом я отучилась свое и пошла трудиться гувернанткой. Вот там наконец-то спокойно все стало… Пока меня не уволили — решили, что детям гувернантка больше не нужна. И я опять домой вернулась… И там опять все началось…       Лизавета дослушала рассказ до момента убийства брата и, не выдержав, спросила:       — А начальница, верно, не знает ничего?       — Знает, — ответила Авдотья. — Меня Спицына узнала, я у нее на мануфактуре швеей работала. Из тюрьмы водили.       — Тогда к чему все эти переживания? — произнесла Лизавета.       — Я, Елизавета Васильевна, убила человека — как тут не переживать? — начала Авдотья. — Хорошего или плохого — не столь важно. Он человеком был, он вреда никому не причинял, ну да, ко мне цеплялся, но он же не убийца, не разбойник, не насильничал. Я как все поняла, сама в полицию побежала. Потому что а что мне было еще делать? Уже потом, в тюрьме, мне сказали, что можно было всем сказать, что он упал с лошади и расшибся. Нет, лошади у нас не было, но можно было сказать, что он полез чистить трубу и расшибся. Вот кто проверил бы? А я как будто не в себе была, сразу бегом в полицию, чтобы самой заявить, во всем признаться, чтобы суд вошел в положение…       — Поэтому и из тюрьмы скоро выпустили? — спросила Лизавета. — Для того, чтобы отдать родителям?       — Да, — сказала Авдотья. — Несовершеннолетняя же. Хотя, если так посмотреть, уже и зарабатывать деньги начала, и возраст по самой верхней границе несовершеннолетия идет…       Лизавета вдруг заметила какую-то явную холодность и неискренность в последней фразе Авдотьи.       «Заплатила, — подумала Лизавета. — Либо деньгами, либо собой».       Однако следующие рассуждения Авдотьи о том, что к ней так неожиданно явился человек, вдруг заявивший, что он ее отец и счастлив, что с дочерью все хорошо, а у нее все нехорошо, а он считает, что у нее все нехорошо только потому, что приходится зарабатывать деньги до свадьбы, снова тронули сердце Лизаветы.       — Успокойтесь, Авдотья Дмитриевна, все будет хорошо, — ответила Лизавета. — Не переживайте. Зинаида Павловна, ваша предшественница, пока родит, пока в себя придет… А там что-нибудь еще найдете себе, какое-нибудь место. А, может быть, и замуж выйдете к тому моменту.       Вдруг Лизавету как будто кто-то толкнул. Сразу вспомнились обстоятельства, при которых в гимназию попала Зинаида. Совершенно невольно все это наложилось на неожиданное освобождение Авдотьи.       «Но я ведь обещала никому ничего не говорить», — подумала Лизавета и взглянула на Авдотью.       Авдотья до сих пор плакала, никак не успокаиваясь.       — Авдотья Дмитриевна, может, вам капель накапать? — спросила Лизавета, попутно вспоминая, есть ли капли в гимназии или их нет вовсе.       — Не надо, — сквозь слезы ответила Авдотья. — Елизавета Васильевна, да будь уже что будет! Меня из тюрьмы забрала жандармерия, а начальница со Спицыной догадываются об этом. Догадываются, я же вижу! Начальница ведет себя как-то не так, Спицына тоже явно догадывается, просто ничего не говорит вслух.       Последняя деталь мозаики встала на свои места.       — Авдотья Дмитриевна, я никому не скажу о нашем разговоре, — произнесла Лизавета.       — Не беспокойтесь, все об этом знают, все! — воскликнула Авдотья. — Спицына все сама прекрасно понимает, она бы выгнала меня отсюда, да они с начальницей делают вид, будто не раскрыли меня. Чтобы жандармерия еще кого-нибудь не подослала. Они же тоже не слепые, вы же слышали, как одна подставная сюда уже приходила?       — Да, слышала, — ответила Лизавета. — В моем классе недолго училась в свое время.       — А я ничего не скажу жандармерии для того, чтобы меня опять в тюрьму не отправили, — подытожила Авдотья. — Потому что домой для родительского воспитания не отдадут — возраст почти что вышел.       Окончательно успокоиться Авдотье удалось только к вечеру. На следующий день придя в гимназии как ни в чем не бывало, девушка с удивлением заметила, что к ней пришла Лизавета.       — Немного скоротать время, — услышала Авдотья и удивилась. Однако следующий вопрос будто расставил все на свои места: Лизавета захотела узнать из первых уст о том, что слышала от Зои — о массовом воровстве на мануфактуре.       — А что рассказывать? — удивилась Авдотья. — Я не знала, что они пойдут воровать. Да они даже друг с другом не разговаривали на эти темы. Воровство не приветствую, не оправдываю, осуждаю. Ты сама, значит, за воровство на мануфактуре отрабатываешь — смысл с этой же мануфактуры воровать?       Авдотья вздохнула — вспоминать, как она сидела за шитьем, было тяжело:       — Спицына с ними поступила, я бы сказала, более чем по-человечески. Могла ведь и в полицию заявить — не заявила. Просто сказала в тюрьме, чтобы их не водили сюда. Если я правильно все поняла, она же в убытке осталась, хоть и небольшом. Была бы это такая мануфактура как везде, где последние жилы из рабочих тянут, то эту недостачу быстро бы покрыли. Но ведь у нее же все более чем пристойно, так что… Да все равно покроют, за месяц, а то и меньше. Я не понимаю Спицыну: зачем ей все это нужно? Говорят, она замужем, муж пристойно зарабатывает. Ладно, ей эта мануфактура зачем-то нужна, так зачем было с осужденными связываться? Сирот зачем-то взяла сейчас. Опять же, я не знаю, что это за сироты, но сироты тоже всякие бывают. Один будет просто честно работать, другой сожрет все яблоки и ничего не оставит, а третий пойдет как эти дуры воровать. Нет, там за этими сиротами приглядывают, Спицына бить их за ошибки или шалости запретила — сказала, мол, «не на фабрике», но это же лишние проблемы, лишние сложности…       — В некоторой степени меценатство, — предположила Лизавета. — Желание сделать жизнь хотя бы двух человек лучше.       — Да кому это меценатство нужно, — махнула рукой Авдотья.       Зоя вышла из поезда и огляделась вокруг. Казалось бы знакомый Цюрих виделся довольно незнакомым. Порадовавшись, что она не одна, а с мужем, который буквально за руку отведет ее, куда нужно, молодая женщина пошла в гостиницу.       Переодевшись и немного отдохнув, Зоя попросила Александра Васильевича довести ее до университета, после чего буквально через десять минут вышла и сказала:       — Встретили весьма радушно, послезавтра готовы принять экзамен.       — Может, немного подготовишься? — предложил мужчина.       — Вечерком полистаю, — ответила Зоя. — Но приехать в Цюрих и садиться за книги — это странно. Давайте лучше прогуляемся по городу. А завтра можно будет прогуляться, к примеру, вокруг озера, там как раз есть очень хороший маршрут для прогулок.       Не понимая, почему супруга так легкомысленно относится к предстоящему важному событию, Александр Васильевич согласился. Однако на одном из привалов, сидя напротив какого-то весьма красивого здания, мужчина не выдержал и спросил супругу:       — Зоя, а почему мы сейчас гуляем? Мы же не в отпуск приехали.       — Саша, — ответила молодая женщина. — Я всю жизнь так жила и живу. Легко, не зацикливаясь на ненужном. Как я гимназию открыла? Взяла и открыла, переписав документы в мужской. Как я убедила Геллер мануфактуру открыть? Просто взяла и сказала. Не нужно изменять себе, я просто взяла и приехала в Цюрих, чтобы сдать экзамены. Сдам — прекрасно, не сдам — что поделать, это судьба. Да, в чем-то это напоминает подход Владимира Герхардовича, который тоже поехал царя убивать со словами, что вернется или президентом, или в гробу, но я рискую не так, как Владимир Герхардович. Я бы просто не открыла гимназию. Или не открыла мануфактуру. Или не получу диплом.       Понимая логику супруги, хоть и не разделяя ее, Александр Васильевич сказал:       — Тогда, возможно, пойдем дальше? Буквально в паре кварталов должна быть очень красивая церковь.       — А потом, на обратном пути, заглянем в книжный, чтобы не таскаться со свертками по церквям да кафе, — согласилась Зоя.