Семейное дело

      На следующее утро Зоя проснулась с легкой головной болью. С огромнейшей жадностью выпив практически в один присест половину кувшина воды, молодая женщина сказала:       — Да, Александр Васильевич, такого разврата я никогда себе не позволяла. Однако спасибо вам, что попробовала и его. Повторять еще раз не планирую, но для расширения опыта — вещь нужная.       — Зоя Михайловна, теперь на прогулку? — спросил мужчина.       — Да, — ответила Зоя. — Сперва на прогулку. А потом можно будет и позавтракать.       Зоя неторопливо шла по берегу озера, любовалась на горы вдалеке, думала о будущем.       — Саша, — произнесла молодая женщина. — Спасибо тебе за эту поездку. Одна я бы не позволила себе многого из того, что уже было. Например, побоялась бы здесь разгуливать одна.       — Тебя завтра проводить в университет? — спросил Александр Васильевич.       — Своди, — подтвердила Зоя. — Посидишь, меня подождешь.       Молодая женщина немного задумалась и добавила:       — Не знаю, что завтра будет и даже думать не хочется. Но я честно сделала все, что могла. Да, может быть, могла и учить, не поднимая головы, и сейчас не гулять, но иначе это было бы уже издевательство над собой.       «Может быть, ты и права. Диплом тебе не так уж и нужен, просто для себя», — подумал Александр Васильевич и сказал. — Не переживай, Зоя, пусть все будет так, как будет. Сдашь все спокойно, получишь свой документ.       — Хочется в этом верить, — ответила Зоя.       Эльвира Марковна засиделась на мануфактуре до позднего вечера. За вчерашний день, время, проведенное в гимназии, успело накопиться слишком много дел.       — Эльвира, — внезапно раздался голос супруга. — Пойдем домой? Уже поздно.       Эльвира Марковна подняла голову. На какой-то момент женщине даже показалось, что она ненадолго задремала и увидела столь странный сон. Однако вскоре стало понятно, что это не сон, а явь.       — Сейчас, Константин, пойдем, — ответила Эльвира Марковна. — Ничего с этими бумагами не сделается до завтра.       Завтра, как уже было объявлено Лизавете, все вопросы, связанные с гимназией, должна была решать именно она. На самый крайний случай предполагалось отправить записку на мануфактуру, тогда Эльвира Марковна пришла бы сама. Однако этот вариант оставался не просто запасным, а экстренным, поэтому женщина от всей души верила, что ее никто никуда не позовет.       Эльвира Марковна закрыла кабинет, вышла с супругом на улицу. Где-то вдалеке стояла Нюся, вышедшая подышать свежим воздухом. Эльвира Марковна прекрасно знала, что Нюся привирает в тюрьме, что работает от зари до зари, чтобы находиться там как можно меньше времени, но не опровергала эту версию: пусть в свободное время стоит на крыльце, стреляет самокрутки и точит лясы, если хочется пробыть лишние пару часов на свободе.       — Марковна! — неожиданно крикнула Нюся и подбежала. Вспомнив, что Марковной разрешено называть только ученикам из вечерней школы, девушка повторила. — Эльвира Марковна!       Женщина остановилась. Нюся подбежала к ней и сказала:       — Эльвира Марковна, вы этих двоих бить не разрешаете, но они совсем распустились! Жрут все подряд, компот варить не из чего! Работать надо, а они лягут где-нибудь в уголочке и спят. А я, что я, спать не хочу? Я бы тоже прикорнуть хотела! А потом мне за ними все доделывать или их заставлять, чтобы они делали. А вот прибить их пару раз — да я не сомневаюсь, что они сразу работать начнут, как положено! За что их кормят, поят, угол дают и еще и какие-то гроши платят? За ничегонеделание?       — Завтра же отправишь их ко мне, — ответила Эльвира Марковна. — Раз все так плохо, черт с ним, один раз можешь подзатыльник дать.       — Эльвира Марковна, там подзатыльником не обойдешься, им всыпать надо хорошенько, чтобы лежать не могли! — выругалась Нюся. — Их же в приюте явно за все подряд били, они другого не понимают, вот и обнаглели сейчас.       — Нельзя и все, — сказала Эльвира Марковна. — Не разрешаю.       Нюся, догадываясь, что явно отвлекает владелицу мануфактуры от каких-то своих дел, кивнула и ушла обратно. Тем временем Константин Алексеевич явно опешил.       Мужчина молча прошел несколько кварталов, а потом произнес:       — Эльвира, лучше бы я не слышал то, что услышал только что. Дети, малолетние, им же десять лет всего! Сироты, и без того жизнью обиженные! Голодные, судя по всему. А ты разрешила их ударить за то, что они съели сколько-то яблок и прикорнули днем, устав от работы. Они же не корзину яблок съели! Одно, два, три — не больше же!       — Константин, я не позволила их побить, хотя я даже и не знаю, может, и зря не позволила, — ответила Эльвира Марковна. — Я им постаралась дать, насколько могла, лучшую участь. Они не на фабрике, не горбатятся за копейки, а помогают на кухне в меру своих возможностей. Подрастут, выучатся — может, и не кухарками станут, а займут какое-то более высокооплачиваемое место.       — Это девочки? — Константин Алексеевич донельзя опешил. — Десятилетние девочки? Эльвира, я вспомнил Таню, на мгновение представил ее в десять лет за чисткой картошки…       «Ее и в пятнадцать лет за чисткой картошки не представить, — подумала женщина. — Это не Зоя, которая ради великой любви и на такое решилась».       — Да, девочки, — ответила Эльвира Марковна. — И, если судьба будет к ним благосклонна, они не пойдут на фабрику, не станут кухаркой за какие-то гроши.       — Сирот принимают в семью, — произнес Константин Алексеевич. — Либо дают полные права, как своим детям, либо просто воспитывают, будто своих детей, без передачи каких-нибудь наследственных прав. Но не эксплуатируют на кухне.       — Константин, — вздохнула Эльвира Марковна. — Это хорошо, что ты далек от жизни простых людей, это очень хорошо! Но поверь мне на слово, что где-нибудь на фабрике им было бы в разы хуже, чем на этой кухне.       — Ты не понимаешь, Эльвира, — ответил мужчина. — Я становлюсь соучастником того действия, в котором бы сам ни за что в жизни не стал принимать участия. Да, не буду спорить, я никогда не мечтал взять сирот на воспитание, да еще и взрослых, хоть иногда и приходилось задумываться на эту тему. Но ты сама невольно меня в этом втянула, поэтому я тоже теперь буду вынужден переживать о судьбе этих несчастных.       — Они не настолько несчастные, — произнесла Эльвира Марковна. — Да, рано начинают работать, но в остальном их судьбе те, кто рос в приюте с ними, могут даже позавидовать.       — Эльвира, поговорим об этом позже, когда я хоть немного все обдумаю, когда мысли улягутся, — сказал Константин Алексеевич. — Сейчас мне трудно здраво рассуждать, кроме ужаса от реальности я не вижу ничего.       — Поверь, Константин, все не настолько ужасно, — ответила женщина.