Семейное дело

      Зоя молча доехала до дома, молча вышла из экипажа извозчика, хотя в глубине души не понимала, зачем было ехать там, где она ходила чуть ли не каждый день. Все документы, которые она подписывала в суде, казалось, были в ее жизни неделю назад, а не совсем недавно. Сославшись на несуществующую головную боль, молодая женщина пришла в свой кабинет, легла на диван и хотела поплакать в тишине и покое. Однако слез не было и это только усугубило душевное состояние Зои.       Александр Васильевич честно не заходил к супруге, полагая, что ей не хочется сейчас никого видеть. Однако, пройдя мимо и увидев через открытую дверь, что Зоя просто лежит на диване и смотрит в потолок, не спит и не плачет, вошел внутрь.       — Саша, прости меня, — произнесла, не вставая, молодая женщина. — Не повезло тебе с первым браком, не повезло и со вторым. Только опозорила тебя. Мне хотя бы только с первым не повезло…       Подумав, Зоя добавила:       — Я ведь тебе уже надоела с воспоминаниями о Володе. Ты Мари каждый день не вспоминаешь… Но кто виноват, что сперва Швейцария, а потом этот суд именно двадцать седьмого числа… И все тот же Варнецкий… И точно такой же закрытый режим… И все! Не выдержала.       Молодая женщина вздохнула и добавила:       — Скажи прямо как человек, который лучше меня разбирается в законодательстве. Варнецкий поблагодетельствовал или на восемь лет каторги не доказали бы?       — Скажем так, поступил разумно, — ответил Александр Васильевич. — Да, он имел полное право отправить дело в жандармерию, но что бы потом началось? Вызов врача, освидетельствование, документ об аффекте, дело закрывают — всё! Лишние кипы бумаг при заведомо недохождении до суда. И нужно ли заниматься бесполезной работой?       — Значит, поблагодетельствовал в пользу Филатова — ему не заниматься лишним, — сказала Зоя.       — Можешь считать, что и в твою тоже — могли бы нервы помотать, кровь попортить, — произнес Александр Васильевич. — И спасибо тебе, Зоя, что меня в своей речи упоминала в таком контексте.       — А что я еще могла сказать? — удивилась молодая женщина. — Что ты лично эти книги мне помогал привезти? Прости, что я в суде так говорила, лишнее тогда сказала. Про рукоприкладство.       — Не выдержала, и такое бывает, — сказал Александр Васильевич. — Может, тебе каких капель от головной боли или просто успокоительных принести?       Ближе к вечеру в дом Зои пришла Эльвира Марковна. Практически не сомневаясь, что невестка дома, иначе бы ей уже сказали, что Зоя в тюрьме, женщина спросила Александра Васильевича:       — Какой приговор?       — Неделя дома, — ответил мужчина.       Донельзя обрадовавшись, Эльвира Марковна пошла к невестке и, увидев лежащую Зою, с некоторой тщательно скрываемой обеспокоенностью — не лежит ли невестка потому, что ее уже вразумил муж — спросила:       — А почему гостей не встречаешь, как и положено хорошей хозяйке?       — Матушка, я уже ловила себя на мысли, что ничего больше в этой жизни не хочу, а вы о каких-то правилах приличия, — отмахнулась Зоя. — Я семь лет как вдовой осталась, а вы о какой-то светской шелухе.       — Ты уже больше года как замужем, — опешила Эльвира Марковна.       — И что с того? — спросила Зоя. — На календарь-то посмотрите, матушка. Двадцать седьмое декабря. Двадцать девятого вы принесли метрику о смерти и приговор.       — Но Володя ведь умер не двадцать девятого, — единственное, что смогла произнести еще больше растерявшаяся женщина.       — Какая разница? — ответила Зоя. — С момента вынесения приговора осужденного надлежит считать умершим. То, что было потом — это так, приятное дополнение от судьбы, второй шанс, о котором не велено разглагольствовать.       — Зоя, с тобой все хорошо? — осторожно спросила Эльвира Марковна.       — Мне присудили неделю дома из-за болезненного состояния психики, аффекта, который пришел в суде, — произнесла Зоя.       Внимательно выслушав рассказ невестки, Эльвира Марковна донельзя опешила.       — Небось, хотите так выдрать, чтобы эту самую неделю встать не смогла? — спросила Зоя. — Да делайте, что душе угодно, мне уже все равно! Мы с супругом решили сказать детям, что мама немного приболела, чтобы не рассказывать правду — еще не по возрасту.       — После Швейцарии, что ли, перенервничала и устала? — растерялась Эльвира Марковна.       — Да, вторая судимость после второй поездки в Швейцарию, — подтвердила Зоя. — Вот она, судьба-то какая!       — Зоя, а тебя муж не ругал после сегодняшнего? — осторожно начала Эльвира Марковна, так и не решаясь спросить прямо — подобное безразличие было слишком неожидаемым от невестки.       — Нет, — ответила Зоя. — Может, конечно, и обругает еще, но я в это не особенно верю. Не вижу смысла в этом.       Молодая женщина встала с дивана и села на стул напротив Эльвиры Марковны:       — Вас, матушка, вероятно, стоит чаем угостить? А то обидитесь еще, что пришли в гости, а вам даже чашку чая и кусок сахара не предложили.       — Нет, Зоя, не обижусь, — произнесла Эльвира Марковна, по движениям невестки поняв, что никто на нее не поднимал руку. — Чай я всегда могу попить и дома.       Попрощавшись с Зоей, Эльвира Марковна решила переговорить с Александром Васильевичем.       — Врача звали? — спросила женщина.       — Предлагал — не хочет, — ответил Александр Васильевич. — Да это нервы, должны сами пройти.       — А я боюсь за нее — мало ли, что может случиться, — произнесла Эльвира Марковна, совершенно некстати вспомнив две давнишних Зоиных попытки самоубиться, но решив не говорить об этом вслух — неизвестно, как воспримет этот факт Александр Васильевич.       — Боитесь, что это расстройство, как описывают некоторые врачи? — спросил мужчина. Понимая, что стоит уточнить, Александр Васильевич добавил. — Некоторые упоминают такой термин как «депрессия». Я бы хотел верить, что это просто аффект, а теперь плохое настроение после него.       — Я боюсь, что в одиночестве ей будет еще хуже, — ответила Эльвира Марковна. — Да, это не одиночная камера тюрьмы, но раз не велено выходить из дома, то круг общения сузится до самого минимального. Вы уж позаботьтесь о Зое.       — Я окончательно понимаю, почему Зоя не пожелала сообщать обо всем родителям, решив, что если они обо всем узнают, то пусть это будет без ее участия, — произнес Александр Васильевич. — И почему Зоя с такой теплотой о вас отзывается.       — А еще, Александр Васильевич, у меня был душевнобольной сын после того, что с ним произошло, — вдруг сказала Эльвира Марковна. — И больше всего я боюсь, что подобное может настигнуть и Зою.       На следующий день Эльвира Марковна пришла в гимназию и, увидев, что Ася проводит время за чтением, сказала:       — Агнесса Викторовна, раз вы все равно ничем полезным не заняты, прямо сейчас идите к своей подруге и навестите ее.       — Зоя под домашним арестом? — спросила Ася, уже зная от Севастьяна все подробности судебного заседания.       — Да, — ответила Эльвира Марковна.       Ася быстро собралась и отправилась к Зое.       — Как жизнь, Зойка? — спросила молодая женщина подругу, которая безучастно сидела на ковре и водила пальцем по узорам.       — На вечное свидание к Владимиру хочется, — ответила Зоя.       — Ты там не подурела? — опешила Ася. — Откуда такие идеи?       — Бесы нашептали, — отшутилась Зоя. — Но увидеть Володечку хочу больше всего на свете.       — Зойка, ты ведь не понимаешь, насколько тебе повезло, — попыталась переключить тему Ася. — Тебе Асадчий две недели тюрьмы присудил в свое время! А Варнецкий всего лишь неделю дома.       — Из-за Варнецкого, нет, не из-за Варнецкого, из-за проклятой царской власти у меня больше нет Володечки, а Сашенька называет отцом Александра Васильевича, — ответила Зоя. — У меня Саша называет отцом чужого ей мужика! Агнесса, разве это нормально? Разве нормально, что для Саши отец не Володя, а Александр Васильевич?       — Ma chère amie, вы в положении, поэтому несете всякую ерунду, — сказала Ася. — Вы хоть едите нормально, не пытаетесь скинуть лишнее, которое неизбежно приходит?       — Не пытаюсь, — произнесла Зоя. — Но есть вообще не хочется. Вчера Александр Васильевич не настаивал, не заставлял меня пойти и поесть, а сегодня позволил не вставать вместе с ним рано утром, а поспать подольше. Я поспала, есть буду… В обед, если захочется. А не захочется, и в обед не буду.       Ася удивленно посмотрела на подругу.       — Агнесса, мне плохо, мне просто кошмар, насколько плохо! — воскликнула Зоя. — Но я даже поплакать не могу — не получается! И от этого мне еще хуже! Агнесса, вы только никому не говорите, хотя, может, и говорите, мне уже все равно! Я…       Зоя задрала платье и показала ногу чуть выше колена.       — Понимаете, Агнесса, чем я так себя? — спросила молодая женщина.       — Ты ебанулась, Зойка, — выдохнула Ася.       — Я себя вот этим поясным ремнем с талии по ноге отлупила, думала, может, хоть после этого плакать буду — нет! — воскликнула Зоя, поправляя пояс. — Нога болит черт знает как, прямо как будто Геллер руки распустила, а хоть бы слезинку выдавить!       Зоя помолчала и продолжила:       — Стихи народовольческие читала, от которых плачут — хер! Хера с два, а не слезинка! Агнесса, я так больше не могу! Я в ближайшие дни ебнусь здесь! Я к Володе хочу!       — Пиздец… — выдохнула Ася.       Ближе к обеду вернувшись в гимназию, Ася пошла к Эльвире Марковне.       — Быть может, Зое действительно стоит позвать врача? — предложила молодая женщина, пересказав все, что слышала и видела недавно.       — В больницу заберут, — ответила Эльвира Марковна. — А если не в больницу, что этот врач предложит?       Повисла пауза. Вдруг в коридоре раздались голоса.       — Господин учитель, пожалуйста, не стоит, — казалось, это говорила Глаша. — Вы же слышали, что начальница сделает со мной, если я еще раз ей попадусь. Господин учитель, вам ведь разрешено тоже наказывать других, кто вам мешает оставить меня после уроков?       — Что Зоя и кому обещала? — спросила Эльвира Марковна Асю.       — Обещала Аглае выпороть ее, если на нее будет еще одна жалоба до Рождества, — ответила Ася.       В кабинет начальницы пришел учитель. Увидев Эльвиру Марковну, мужчина несколько удивился. Глаша сперва обрадовалась, а потом погрустнела — от инспектрисы можно было ожидать хоть чего.       Возмущенный монолог учителя об очередных препирательствах Глаши на тему несправедливых, по ее мнению, оценок и придирок из-за опозданий даже не на первый урок.       — Протяните руки, мадемуазель, — произнесла Эльвира Марковна, едва ушел учитель.       Вздохнув, Глаша выполнила указание. Ася отвернулась к окну — воспоминания о собственной учебе в гимназии были весьма живы, после чего услышала реплику, обращенную к ней:       — Агнесса Викторовна, классная дама вы, поэтому дальше ваша епархия. Займитесь воспитанием гимназистки.       — Гусельникова, пойдемте ко мне в кабинет, — произнесла Ася.       Ася пришла в свой кабинет и сказала Глаше:       — Ваше счастье, мадемуазель Гусельникова, что сегодня вместо начальницы инспектриса.       — Прошу прощения, мадам, а где начальница? — спросила Глаша.       — Осуждена к неделе ареста за нелегальные книги, — ответила Ася. — И вместо того, чтобы поставить к стене до конца уроков, предлагаю вам отплатить своими знаниями и спрашиваю: как лечат такое состояние как депрессия?       — Да никак не лечат, — сказала Глаша. — Отвлекают тем, что поливают водой или обертывают в мокрую простынь. Само проходит когда-нибудь.       — Идите, — произнесла Ася. — Учитесь дальше.       Молодая женщина немного подождала, а потом вернулась обратно в кабинет начальницы.       — С гимназисткой проведена беседа, — доложила Ася.       — Скоро увидим, насколько был или не был от нее прок, — ответила Эльвира Марковна. — И все же я хочу верить, что можно обойтись без врача. Владимира лечили — он потом от них думать не мог, мысли, как он говорил, не шевелились.       — А если она в следующий раз не ногу себе разобьет, а и вправду какой-то серьезный вред причинит? — спросила Ася.       — Я скажу Дусе, чтобы она постоянно за ней приглядывала, — произнесла Эльвира Марковна.