Семейное дело

      Анечка грустно смотрела в табель, практически не отрываясь. Казалось, еще вчера началась новая четверть и времени было больше, чем достаточно. Но переживания из-за суда после стрельбы в Филатова, мысли о работе в больнице и обучении других, парочка троек в начале четверти, четверки, которые шли стройными рядами впоследствии, мысли, что она все успеет исправить… Итоги были печальны и поражали до глубины души: все четверки, кроме пятерок по гимнастике и пению, несказанно огорчали.       Домой вернулся Илья Николаевич. Понимая, что не стоит тянуть — все равно ничего не изменится, Анечка подошла к отцу и сказала:       — Папа, подпишите.       Илья Николаевич пробежался глазами по дисциплинам. На какое-то время остановившись на четверке по античной мифологии и культуре, а потом переведя глаза на Закон Божий, историю и даже французский, и вовсе обомлел.       — Мама подпишет, — произнес мужчина.       Худшего наказания придумать было трудно. Вздохнув, Анечка подошла к Нине Евгеньевне и протянула табель:       — Мама, подпишите.       Нина Евгеньевна пробежалась глазами по табелю, увидела четверку по Закону Божьему и донельзя возмутилась:       — Аня! А это как мне понимать?       — Мама, вы о чем? — спросила Анечка — по поведению, будто издеваясь над ней, стояла пятерка.       — Французский, — произнесла женщина. — Закон Божий!       — Мама, это же не церковь, батюшка спрашивает глубже, нежели в воскресной школе, и оценивает строже, — ответила Анечка.       Это не было ложью — в воскресной школе было две словесных оценки: «хорошо» и «старайся лучше».       — Сама захотела учиться по мужской программе, — сказала Нина Евгеньевна и подписала табель.       В том, что ее ждет несколько недель причитаний о неудовлетворительном знании Закона Божьего, попыток посоветовать хорошие книги на эту тему и вообще реплик, что нужно учиться, а не работать, Анечка не сомневалась.       Девушка вернулась в свою комнату и задумалась. Казалось, ничто не предвещало подобного результата: троек практически не было, а четверки появлялись совершенно незаметно. Почти что так же незаметно к Анечке подошел Илья Николаевич:       — Я говорил, что заберу тебя с медицинских курсов, если упадет успеваемость?       — Да, говорили, — вздохнула Анечка.       — Долги перед адвокатессой отработала, деньги все выплатила, — продолжил мужчина. — Зачем тебе еще работать?       — Не ради денег, папенька, — ответила Анечка. — Хочется быть полезной.       — А я не хочу видеть вот это безобразие даже по мифологии и французскому, — подытожил Илья Николаевич.       — Папенька, скажу откровенно — мешали переживания из-за Филатова, — произнесла Анечка.       — Могла и не стрелять в него, — сказал мужчина. Подумав, Илья Николаевич добавил. — Следующую четверть заканчиваешь так же — пойду в больницу и сам потребую тебя уволить.       — Следующую четверть я закончу куда лучше, — ответила Анечка.       На следующий день Илья Николаевич отправился в гимназию. Срок ареста Зои вышел, поэтому мужчина практически не сомневался в том, что застанет начальницу на ее рабочем месте.       Зоя пришла в гимназию с радостью — наконец-то она не заперта в четырех стенах дома и может не прятаться во время прогулки на заднем дворе. Молодая женщина вошла в кабинет, увидела, что все, в целом, выполнено и ей даже не придется разгребать горы работы.       «Знала, что Геллер не подведет», — подумала молодая женщина.       Несмотря на то, что четверть уже закончилась, нужно было провести что-то, вроде небольшого педсовета, после чего доделать некоторые бумажные дела.       — Доброе утро, Зоя Михайловна, — Варнецкий вошел неожиданно. — Рад видеть вас в добром здравии, ваш супруг говорил иное. И надеюсь, что вы ответите на мой простой вопрос.       — Доброе утро, — Зоя начала волноваться. — Доброе здравие ко мне вернулось не так давно, так что Александр Васильевич не преувеличивал. А на вопрос отвечу.       «Надеюсь, он не про книги или жандармерию», — подумала молодая женщина.       — Почему я узнаю́ об успеваемости дочери так поздно? — спросил Илья Николаевич. — А, может быть, я бы сделал ей соответствующее внушение и результаты были бы совершенно иными.       — Вам, Илья Николаевич, дважды направлялись записки, — ответила Зоя. — С просьбой зайти для разговора. Оба раза Анна сообщала классной даме, что вы слишком заняты. С учетом места вашей службы, мы даже не подвергали сомнению эту версию.       — Неожиданно, — Илья Николаевич задумался. — И что же вы желали мне сказать?       — О том, что Анна учится гораздо хуже, чем всегда, — произнесла Зоя, радуясь, что может высказать недовольство Варнецкому. — О том, что она пропускает первые уроки и это дурно влияет на ее успеваемость. Анна всякий раз отвечала, что отдыхала после трудной смены.       — Анна уже больше трех месяцев не трудится в ночь, — сказал Варнецкий.       — Значит, займитесь ее воспитанием, — ответила Зоя. — А то что это такое? Ложь, отвратительное, разумеется, для нее, окончание четверти, безобразная для нее успеваемость! А потом начинается: «А мы ее воспитывали, а это гимназия во всем виновата, а это на нее другие плохо повлияли».       — Воспитанием Анны я займусь, еще не поздно, — произнес Варнецкий. — А вот вашим воспитанием заниматься уже, чувствую, некому. Александр Васильевич не посчитает возможным исправлять уже взрослого человека. Так что задумайтесь о своем поведении — если что, вас попытается исправить, если сможет, уже государство, причем своими методами.       — Хотели — пусть бы писалось все в протокол, — не выдержала Зоя. — Значит, уехала бы на каторгу, если было бы суждено. Смешно сказать: за слова о царе и на каторгу.       — Я хочу, чтобы моя дочь закончила это учебное заведение, а не меняла его посреди года, потому что начальницу в двойных кандалах отправят куда-нибудь на Карийские рудники, — сказал Варнецкий.       — Да вы просто понимаете, что все было бы не так! — не выдержала Зоя. — Освидетельствование врачом, признание меня нездоровой на голову, отправка в лечебное заведение до выздоровления. И, конечно, среди воющих и втыкающих солому в голову людей я бы так быстро в себя не пришла, как пришла рядом с любящим мужем и прочими приличными людьми. А женщин, да еще и политических, в кандалы не заковывают, даже в одинарные.       — Вы забыли, Зоя Михайловна, о методах проведения расследования некоторых не очень честных служителей закона, — ответил Варнецкий. — Вам бы такого приписали, что по рукам и ногам бы связали. И доказательства бы создали. Не поддерживаю такое, а просто говорю как есть.       — Хотите, чтобы поблагодарила вас? — в возмущении спросила Зоя. — Хорошо, держите эту благодарность! Спасибо вам, Илья Николаевич, за то, что облегчили жизнь жандармерии, не заставили доказывать заведомо бесполезное, облегчили свою жизнь, не попрали честь моего мужа, ну и, заодно, сделали мне лучше.       — Вы еще не в себе, Зоя Михайловна, — произнес Варнецкий. — Долечивайтесь, лишним не будет. Может быть, и врача пригласить будет не лишним.       — Сама разберусь, нужен ли мне врач или нет, — ответила Зоя.       Едва Варнецкий вышел из кабинета Зои, к подруге зашла Ася.       — Зойка, что произошло? — спросила молодая женщина.       — С Варнецким разругалась, — ответила Зоя. — Казалось, все начиналось более чем спокойно: обсуждали неуспехи его Анютки. А потом я предложила заняться воспитанием любимой дочери, которая записки для папеньки выбрасывала, а он на меня переключился. Скажем так, «следи за собой, дура». Я и обиделась.       — Могла бы и не ругаться — он тебе неделю дома впаял, пожалел, — сказала Ася.       — Ничего страшного, и два месяца в тюрьме бы отсидела, — произнесла Зоя.       — Отсидела бы — я не сомневаюсь, — ответила Ася. — Только, согласись, приятнее было скучать дома и переживать от того, что гуляешь с детьми на заднем дворе, нежели находиться в одиночке. Я так быстро бы тоже явно не полегчало.       — Может, и не полегчало бы, — согласилась Зоя. — Вот только оскорблять меня не стоило. Анютку свою пусть воспитывает.       Илья Николаевич, вернувшись домой, сказал дочери:       — Аня, не хочешь ли в чем-нибудь признаться?       Анечка растерялась. Несколько недель подряд девушка говорила, что будет помогать в больнице, чтобы не ходить на Литургию, однако в это время прекрасно отдыхала на прогулке с Глашей.       — В том, что в церковь не хочу ходить? — осторожно начала девушка.       — Нет, — ответил Илья Николаевич. — В том, что обманывала классную даму и говорила ей, что я получил записки, но был занят. А еще мне рассказали, что ты иногда не ходила на первые уроки, говоря, будто отдыхаешь после ночной смены. Чем же ты занималась в это время?       Казалось, все рухнуло в глазах Анечки. То, о чем она пыталась забыть, вновь всплыло.       — Папа, — готовясь вот-вот заплакать, произнесла девушка. — Я в это время пыталась забыть все то, что произошло. Свой этот идиотский выстрел, суд, то, что было после суда…       — По улицам слонялась? — наугад спросил мужчина.       — Нет, сидела на чердаке у нас дома и плакала, — ответила Анечка.       — А записки зачем выбрасывала и лгала классной даме? — продолжил Илья Николаевич.       — Верила, что смогу исправить ситуацию до конца четверти и в вашем вызове в гимназию не будет нужды, — сказала Анечка.       — И о том, что все это рано или поздно всплывет, даже не думала, — утвердительно произнес мужчина.       — Да, — вздохнула Анечка. — Но вы ведь подписывали дневник, все видели! Я оценки не вытравливала.       На фоне периодически возникающих пятерок большинство четверок и вправду оставались незамеченными.       — В эти выходные исповедоваться вместе с мамой пойдешь и никакие причины не пойти не будут приниматься, — произнес Илья Николаевич. — И до Рождества чтобы не смела ничего сладкого брать.       — Хорошо, папа, — кивнула головой Анечка.       — В ближайшее время узнаю, что снова соврала — выдеру, — продолжил мужчина. — Этот спишем на душевные терзания. Подобные слова было слышать крайне неожиданно.       — Вы что, папа, да как же можно? — опешила Анечка. — Я не посмею еще раз обмануть вас.       — Хочется в это верить, — ответил Илья Николаевич.