Сердце для Люцифера

Иногда человек, которого ты не замечаешь, становится тем, кто нужен тебе больше всего.

Люцифер никогда не испытывал чувства стыда за содеянное им когда-то. Так, пока некоторая часть населения планеты Земля и абсолютно всё население Царствия Небесного корит его за восстание против самого Бога, он не чувствует себя виноватым. Когда люди извиняются за содеянное, они зачастую признаются (но чаще всё-таки лукавят) в том, что не хотели делать того, из-за чего теперь падают ниц в раскаяниях. В этом-то и суть: всё, что когда-то сделал Люцифер, двигалось к своему свершению на его искреннем желании. Если бы, вернувшись в прошлое, перед ним снова встал выбор, он бы всё равно пошёл против отца. Если бы, вернувшись на неделю назад, ему для того, чтобы команда Ли Минхо победила в крупном чемпионате, снова пришлось заключить сделки со всеми судьями, он бы всё равно их заключил. Если бы, вернувшись в прошлую ночь, он снова оказался рядом с Минхо, он бы всё равно его поцеловал. Люциферу ни за что не стыдно. Он бы всё повторил. — Доброе утро, — босые девичьи ступни касаются холодного пола террасы. — Что у нас на завтрак? — Ева не спрашивает разрешения, когда опершись рукой на Дьявольское плечо, тянется к нарезанным на тарелке фруктам. — М-м-м, — довольно растягивает она, откусив персик, — как вкусно. Я чувствую, что у меня разыгрался аппетит. — Не боишься поправиться? — Ни за что не стану отказывать себе во вкусной еде ради красивой картинки. Ева занимает место напротив Люцифера и, не побоявшись испачкать руки, забирает с тарелки большой кусок кимбапа. — Женщины сейчас очень следят за своей фигурой, — подмечает Люцифер, делая глоток чёрного кофе. — Многие считают, что станут менее привлекательными в глазах мужчин, если наберут пару килограммов. — Ты серьёзно? — округлив глаза, Ева получает в ответ слабый кивок. — Какой ужас… Не проще ли избавиться от того, кто считает твои килограммы, нежели от возможности быть счастливой в том теле, какое нравится тебе самой? — Люцифер пожимает плечами. — Надеюсь, ты выделил в Аду отдельное место для таких мужчин. Люцифер усмехается. — Ты просто совсем не разбираешься в любви, Ева. — Можно подумать, ты разбираешься. Люцифер оставляет чужую реплику без ответа. Он абсолютно точно не разбирается в любви, здесь он с гордостью носит звание «чайника». — Кстати, хотела поговорить с тобой об этом, — в свою очередь продолжает Ева. — Ваша с Минхо история напоминает мне мою с Адамом. Хван недовольно цокает языком. — Отвратительное сравнение. — Но ты сам посуди, Люцифер. Я была создана твоим отцом для Адама, меня заставили быть его женой, поставив перед фактом. Не делаешь ли ты того же? — Хочешь сказать, что я такой же, как и мой отец? — Упаси… боже, — Ева выдавливает из себя пугливую улыбку. Для Люцифера эта тема под запретом, он мгновенно выходит из себя, когда речь заходит о его схожести с собственным отцом. — Просто я хочу сказать, что ты… — она хмурится, подбирая правильные слова, и наконец выдыхает: — Ты заставляешь Минхо общаться с тобой, требуешь от него взаимности, обозначив это как его цену за сделку. Думаешь, таким образом поступаешь правильно по отношению к нему? Люцифер снова молчит. Ранее он не смотрел на эту ситуацию под таким углом. Когда-то давно, ещё на заре человечества, Люциферу удалось вытащить Еву из нежеланного брака, на который ту обрёк его же отец. И сделал он это не из желания насолить собственному родителю, даже не ради издёвки над братьями и сёстрами, вставшими не на его сторону. Просто он единственный видел положение Евы несправедливым по отношению к ней самой. Мало того, что она была обязана быть женой Адама, так тот ещё и желал видеть её рядом с собой послушной, ведь именно этого так и не получил в своём первом браке с Лилит. А Люцифер, хоть и кажется совсем бездушным, всё-таки не обделён состраданием (просто то не слишком-то часто напоминает о себе). Получается, что теперь он ставит в похожее положение Минхо. Люцифер в очередной раз подносит чашку к губам, чтобы сделать глоток, однако кофе в ней не осталось. Поставив ту на стол, он шумно вздыхает. — Я не уверен, что он станет общаться со мной по собственному желанию, — признаётся. На самом деле боится этого, хотя в нём никогда не было страха. — В таком случае нужно ли тебе это вообще? — Ева тянется через стол, чтобы коснуться чужой руки. — Позволь ему самому сделать выбор, Люцифер. Не заставляй его жить с осознанием того, что он должен Дьяволу собственное сердце. Люцифер горько усмехается. Тяжело это осознавать, но Ева права. И тяжесть осознания заключается не в желании быть единственным правым среди неправых, а в том, что он действительно поступил ужасно по отношению к Минхо и не смог понять этого самостоятельно. На какую такую искренность и взаимность он рассчитывает, действуя своими привычными методами? Да, сделки с человеческими существами – это несомненно его конёк. Однако Минхо не простой человек – он особенный. Исключительный для Дьявольского сердца. Яркой вспышкой и распускающимся на губах жаром внезапно появляется воспоминание о прошлой ночи, когда сердце с силой билось о грудину под чужими пальцами. Люцифер никак не может забыть родившийся в этой близости поцелуй, в который без разрешения утянул Минхо. — Я поцеловал его этой ночью, — хрипит Люцифер, позволяя губам растянуться в еле заметной улыбке. — Сначала мне показалось, что он даже ответил, но потом оттолкнул. — Ну, знаешь ли, — фыркает Ева и кусает яблоко, которое успела резво выцепить в тарелке с фруктами, — его можно понять. Вряд ли он каждый день целуется со всякими дьяволами, чтоб выработать себе привычку. Люцифер не сдерживает лёгкого смеха, который заканчивается шумным вздохом. Он уводит взгляд в сторону города, бродит им по крышам высоток. Надо же, в этом мире проживают более восьми миллиардов человек, но сердце и мозг способны выделить из такого огромного числа лишь одного, единственного необходимого до такой степени, что нужду в воздухе переплюнет. Это восхищает и пугает одновременно, ведь для подачи кислорода современный мир придумал кучу способов, а вот выбранного сердцем человека так просто не заменить. — Я дам ему время, — расслабленно заявляет Люцифер. — Только избавив его от своего присутствия, я пойму, нужен ли я ему по-настоящему или он просто вынужден меня терпеть.

* * *

Этой ночью Минхо почти не спал; задремал всего на пару часов, прикрыв глаза из-за головной боли, но бесконечно кружащиеся в мозгах мысли быстро вернули его к бодрствованию. Прошлый день дал много пищи для раздумий, и теперь кажется, будто нельзя терять ни секунды, всё время должно тратиться лишь на обдумывание произошедшего. И если ситуацию с нечестной победой на чемпионате Минхо всё-таки смог отпустить, то вот поцелуй с Люцифером – нет. Поцелуй с Люцифером… Подумать только! Пошутить бы сейчас про то, что он ни разу не целовал руку священнику в церкви, а тут вдруг губы самого Дьявола, но ему сейчас совсем не до шуток. Сидя за круглым столом в одном из углов большой квартиры Чана, названном столовой, Минхо играется с бутылкой воды. Он подбрасывает ту и надеется, что она приземлится на мраморную поверхность стола дном. Однако бутылка падает боком, заставляя Минхо огорчённо вздохнуть. — Что ты здесь делаешь? — хрипит Чан, остановившись в дверном проёме. Он выглядит помятым и невыспавшимся, и Минхо даже готов посоревноваться с ним в том, кто из них двоих действительно не выспался. — Пришёл позвать тебя на утреннюю пробежку. У Чана брови подлетают к растрёпанной чёлке. Он принимает из рук Минхо протянутую ему бутылку и жадно глотает воду. — С ума сошёл, что ли? — выдохнув с облегчением, спрашивает Чан, но ответа не ждёт. — У меня были другие планы на утро выходного дня. — Какие? — Спать, Минхо, спать. Минхо хмурится, пока Чан, смотря на него, как на идиота, медленно накручивает крышку на горлышко бутылки. — Так ты уже встал, — констатирует. — Я встал, чтобы попить воды. — Попил? — спрашивает Минхо, поднимаясь со своего места. — Теперь можем идти на пробежку. Чан недовольно цокает языком, прикрывая глаза. — Напомни мне сменить код на замке и не сказать тебе новый. — Хочешь, чтобы в следующий раз я орал у тебя под дверью, как мартовский кот? — Минхо усмехается и издаёт первый протяжный вой, чтобы убедить Чана в том, что он нисколько не шутит. Тот с обречённым стоном запрокидывает голову. — В чём я провинился перед тобой, Боже? Минхо, замолкая, тоже бросает беглый взгляд к потолку. Ему, например, и спрашивать не надо, он и сам всё знает. Бан Чан наконец-то перестаёт спорить с Минхо, понимая, видимо, что это бессмысленная затея, и спустя некоторое время, пущенное под утренние ритуалы, они отправляются на улицу. Бежать от проблем легче, чем решать их, особенно, когда под этим подразумевается самый прямой смысл слова «бег», а не его переносное значение. Жаль только, что это иллюзия. Человеку лишь кажется, что проблема остаётся где-то позади и с каждым новым километром становится меньше в размерах. На деле же то, что беспокоит, встретится на пути уже в начале второго круга, а потом и третьего, и четвёртого, пока усталость бежать не накроет. Или пока запыхавшийся Чан не спросит: — От чего хоть бежим? Минхо замедляет бег, а вскоре и вовсе переходит на шаг. Он тяжело дышит и отвечать совсем не торопится. Чан не поймёт его, если он просто скажет, что всё дело в неожиданном поцелуе с Люцифером, на который хотелось долго отвечать по неизвестной причине. Для того, чтобы ему всё объяснить, нужно начинать с самого начала. С того, что Люцифер – настоящий Дьявол. — Хён, — Минхо совсем останавливается, заставляя Чана остановиться следом, — ты же знаешь, что я психически здоров? — хотя в данный момент он и сам в этом сомневается. — Странный вопрос… — Ты должен пообещать мне, что поверишь во всё, что я сейчас тебе расскажу. Чан смотрит на Минхо взглядом полным скепсиса, что нисколько не удивляет второго: обычно такие фразы не сулят ничего, во что можно было бы с лёгкостью поверить. История о почти что человеческой жизни Дьявола на земле как раз такая. Но у Минхо нет выбора, ведь он слишком нуждается в дружеском совете. — С каждой секундой мне становится всё страшнее… — Чан прижимает ладонь к собственной груди. — Рассказывай, пока я не перенервничал и не умер. — Хван Люцифер Хёнджин – реальный Дьявол. Это не описание его характера, а истинная сущность. Чан хмурится, приоткрыв рот. Теперь он смотрит на Минхо, как на душевнобольного. Зато он молчит, а не пытается убедить Минхо в том, что тому нужно наведаться к психиатру. — Не хочешь сходить к психиатру? Поспешил с выводами… — Но это правда, хён! — Минхо вот-вот взвоет. — Ты сам подумай: я жаловался тебе на свою команду, ты предложил продать душу Дьяволу… — Во-первых, — перебивает Чан, — я не предлагал! А во-вторых, это была шутка. — Да неважно. Сразу после нашего разговора в мою дверь постучался Люцифер, — произнося это имя вслух, Минхо внезапно удивляется тому, что ему вообще приходится что-то объяснять. Кто в здравом уме даст своему ребёнку Дьявольское имя? — Я пожал ему руку, заключил с ним сделку, и уже на следующий день Джисон, который до этого подцепил какой-то вирус, резко выздоровел; в мою команду пришёл новый охренительный танцор, а потом мы ещё и чемпионат выиграли. С моими-то инвалидами. — Ну это… — Совпадение? — теперь Минхо смотрит на Чана, как на дурака, потому что чувствует себя уверенно. — Пробей его в Гугле, покопайся в истории его рода. Ты же крутой журналист, можешь любую информацию откопать из недр Интернета. Чан тупит взгляд в произвольной точке и медленно, словно в замедленном ролике из Ютуба, опускается на скамейку, возле которой они удачно остановились. Его лицо отражает активный мозговой процесс, который вихрем кружит в черепной коробке; ещё чуть-чуть и дым из ушей повалит. Минхо наблюдает за ним с пониманием. Нет, ну правда, не каждый день люди получают от своих лучших друзей признания в существовании Дьявола. Чану ещё сложнее, ведь он жутко религиозный. Верующий до мозга костей. И это ещё Минхо не рассказал ему о поцелуе… — Допустим, — наконец выдавливает из себя Чан и, достав из небольшого спортивного рюкзака бутылку с водой, залпом выпивает половину. Вряд ли это жажда из-за усталости, вызванной бегом. — Хван Люцифер Хёнджин – Дьявол… Боже, у него ведь и имя Дьявольское! «Доброе утро!» – хочет с сарказмом сказать Минхо, но вместо этого только вздыхает и молча садится рядом. — Я ведь у него ещё и интервью брал… Охренеть… — Больше не считаешь меня больным на голову? — Теперь мне кажется, что это я больной. Минхо, не сдержав улыбки, коротко усмехается. — Вообще, это ещё не всё, хён. Ты готов слушать дальше? — Чан в ответ неуверенно, но всё же кивает головой, и Минхо спешит продолжить: — Вчера вечером он поцеловал меня. Чан, не вовремя решивший выпить ещё воды, давится той и выплёскивает её изо рта наружу. Наверное, всё-таки надо было начинать с этого. — Чего?! — возмущённо спрашивает он, вытирая подбородок тыльной стороной ладони. — Ты целовался с Дьяволом? Минхо готов сказать больше: ему, кажется, даже понравилось. — Господи… — Чан, прикрыв глаза, запрокидывает голову, обращаясь к небу. Минхо бросает беглый взгляд туда же. — За что мне это? — Да, — тихо бубнит Минхо, — и мне. — Ладно. А тебе вообще как, понравилось? Ну… ты этого хотел? Разомкнув губы и набрав в грудь побольше воздуха, Минхо вместо ответа шумно выдыхает и тяжело откидывается на спинку скамейки. Если бы он мог с лёгкостью ответить на эти вопросы, то сейчас бы преспокойно лежал в своей постельке, досматривая сладкие ночные сны, а не устраивал забеги от проблем вместе с Чаном. Тот, к слову, смотрит испытующе, терпеливо дожидаясь ответа. — Я не знаю, — вот и всё, что говорит Минхо. Он не ломается, не набивает себе цену, как, возможно, подумал Чан, что, цокнув языком, снова присосался к горлышку бутылки. Просто не разбираться в проблемах и оставлять их без объяснений куда проще, нежели искать ответы на собственные и чужие вопросы. Не хочется обманывать в первую очередь себя. Но Минхо должен их отыскать; он не в том возрасте, чтобы закрывать на подобное глаза. — Я понимал, что мы вот-вот поцелуемся. В смысле… — Минхо, нахмурив лоб, вспоминает, как Люцифер прошлым вечером продыху не давал, стоя к нему слишком близко. Между их телами было настолько маленькое расстояние, что ни одной мухе не удалось бы протиснуться. — Мы стояли очень близко друг к другу. Такое обычно всегда заканчивается поцелуем, поэтому где-то на подкорке сознания я знал, что это произойдёт и с нами. Ещё и взгляд этот… — он хрипло выдыхает и усердно трёт пальцами кожу между бровями, надеясь, наверное, что у него вдруг откроется третий глаз и подскажет, как выйти из положения. — О-о, — тянет Чан, дождавшись от друга хоть каких-то слов. — Да ты поплыл? Впервые вижу, чтобы ты млел от близости с кем-то и чужих взглядов. Минхо тоже впервые замечает всё это за собой, но у него не было шансов, ведь пройти мимо затягивающих в бездну карих глаз, которые, несмотря на глубокую черноту, сбивают с толку своей чистотой и открытостью, невозможно. Почему-то все считают, что белое – добро, а чёрное – зло. Многие скажут, что и у Люцифера такие глаза, потому что Дьявол – всё злое, что только есть в мире. Но Минхо с некоторых пор (со вчерашнего вечера, кажется) не согласен с этим. Белый – цвет лжи и притворства, а чёрный – истины и признания. Всё потому, что лишь в густом чёрном цвете мы можем увидеть своё отражение и разглядеть то, кем мы являемся на самом деле. Вот и Минхо в глазах Хёнджина разглядел свои чувства к нему. Так что да, он поплыл. А делать-то с этим что? — Ты не помогаешь, хён, — Минхо измученно вздыхает. — Я пытаюсь понять, как себя вести дальше. Должен ли я сдаться этим чувствам, или будет лучше засунуть их куда подальше и забить гвоздями? — Меня смущает то, что он – Дьявол, — выдаёт Чан, и Минхо не может сдержать ироничной усмешки. — Не в смысле, что он не является простым смертным… Я имею в виду: он – Дьявол. — Он не такой, каким его все считают, — нахмурившись, Минхо становится на защиту. — Люцифер – не зло. Я знаю, что он искренен в разговорах про свои чувства ко мне. Тем более он никогда не лжёт и не выносит, когда лгут другие, — умерив свой пыл, Минхо опускает голову и добавляет уже тише: — Я ему доверяю… Вот Минхо и признался. Оказывается, не так уж и сложно не ломаться и говорить о Люцифере приятные вещи. Вряд ли он скажет нечто подобное Люциферу лично, потому что не хочет, чтобы тот зазнавался. Ну, и ещё потому, что это по-прежнему ощущается зудящей во всём теле неловкостью. Строить из себя недотрогу спокойнее. Чан молчит долго, а Минхо и не торопит, ведь ступор друга – ожидаемый результат всех признаний. Теперь Минхо, правда, начинает сомневаться в правильности своего решения рассказать обо всём Чану. Он уверен, что тот не побежит строчить статью с громким заголовком «Дьявол носит корейское имя», а вот в церкви, возможно, закроется. Обольёт себя святой водой, надышится ладаном… Это, конечно, всё чёрный юмор, не иначе, но Минхо всерьёз переживает за психику друга. Ему самому-то было сложно принять тот факт, что по земле ходит Дьявол во плоти (первоначально, что Дьявол в принципе существует), а как теперь с этим будет мириться Чан? — Вот ты сказал, что я тебе совсем не помогаю, — начинает Чан после длительного молчания. — Но суть в том, что я даже не знаю, чем тебе помочь, друг. Ты, ну, влип в дерьмо. Я понятия не имею, что тебе делать с твоим Люцифером. — В смысле понятия не имеешь? Ты же в церковь ходишь каждое воскресенье! — А ты думаешь, там рассказывают, какие советы давать своим друзьям, в которых влюбился сам Дьявол? Минхо смеётся. Но это истерическое. Смех быстро отпускает, возвращая Минхо в реальность. Говоря Чану о том, что он совсем не помогает, Минхо, конечно, переборщил. Какой бы совет мог дать он сам, обратись Чан к нему с подобным разговором? Да чёрт его знает. Ситуация нетипичная, хотя, возможно, чтобы стало чуть проще, Минхо стоит отбросить тот факт, что Люцифер является Дьяволом. И, например, представить, что он – обыкновенный человек. Как люди понимают, что хотят быть с кем-то? Появляется желание находиться рядом как можно чаще, запускается процесс скучания, когда разлука затягивается, а быть вместе, чувствовать друг друга кожей рук, губ, душой – настолько приятно, что начинает казаться, будто этого достаточно для счастья. Конечно, спустя время становится важным и психическая уравновешенность вместе с финансовой стабильностью. Но это уже после конфетно-букетного периода, как правило. У Люцифера, кстати, с этим как раз проблем нет. Хотя насчёт адекватности Минхо бы поспорил: какой нормальный человек будет входить в квартиру через окно, а не дверь? — Короче, друг, — спустя минуту (или несколько) молчания Чан подаёт голос, продолжая диалог, — дай себе время. Мне кажется, один из показателей того, что ты хочешь строить с чело… — тут он запинается, — с человеком отношения, является желание видеть его чаще и контактировать с ним как можно больше. Возьми паузу в общении с Люцифером. И по тому, как ты будешь себя в ней ощущать, сделаешь вывод: стоит тебе ухватиться за эти чувства или будет лучше отпустить. А то мы, знаешь ли, уже в том возрасте, когда лучше не нырять в человека с головой. Заодно и на его реакцию посмотришь. Ну мало ли он тебе лапшу на уши вешает, и таких, как ты, у него ещё целая копилка. Минхо только вздыхает. — Мы набегались? — спрашивает Чан, уронив руку на плечо Минхо. Тот отвечает согласным кивком. — Отлично! Тогда идём есть омук.

* * *

Минхо всё же решил послушаться Чана и оставить себя для Люцифера вне зоны действия сети, потому следующие за их встречей дни он старался проводить, совсем не думая о том, кто за короткое время успел стать частью его образа жизни. Он танцевал. Много танцевал, буквально посвятив этому дни целиком. Как оказалось, только у танцев есть хоть какая-то власть над Минхо и только они сумели заставить его отвлечься. И хотя они выжимали из него все соки, плюсов было всё же больше, чем минусов: Минхо, например, придумал кучу связок, которые собрал в цельные номера. Когда у него и его команды закончится отпуск, он обязательно обучит танцоров новым номерам. Правда, сложно назвать данный период в жизни Минхо отпуском. За пролетевшие дни ему, конечно, удалось отдохнуть, встретившись с Бан Чаном. Всего два раза, да и каждый заканчивался разговорами о Люцифере. Но Минхо обманул бы, если бы сказал, что вне встреч с Чаном совсем не думал о Хване. Потому что думал он много. Примерно столько же, сколько и танцевал. То, что танцам удалось отвлечь его от мыслей о Люцифере – ничто иное как самообман. Абсолютно все музыкальные жанры, которые Минхо перебирал, дабы себя вымотать, подбрасывали ему воспоминания о Люцифере. С хип-хопом Минхо вспоминал о внезапности всех появлений Дьявола рядом с ним, с минорной попсой – о нежности, которой был наполнен каждый Дьявольский взгляд в диалогах с откровенными признаниями, а с томным R&B… об их последней встрече. Поцелуй засел в памяти слишком глубоко и зацепился корнями так крепко, что теперь его невозможно было вырвать даже клещами. В один момент всё дошло даже до того, что бесконечные танцы и чёткий образ Люцифера перед глазами вылились во влажный сон. Минхо бы его, возможно, и не запомнил, но он был таким отчётливым, живым. Словно не сон вовсе. Словно он наяву танцевал перед Люцифером в чужом пентхаусе, не стесняясь внимательного взгляда, который следил за каждым его движением. К слову, Минхо никогда не танцевал для кого-то, особенно что-то интимное, на что можно инстинктивно засмотреться с вожделением. Да и снов таких он никогда не видел, даже будучи подростком. Потому проснулся мало того, что со стояком, так ещё и с пунцовыми от смущения щеками. Лицо вместе с кончиками ушей после этого полыхали ещё долгое время, потому что в голове только этот сон и крутился, будто думать больше не о чем было. А распаляла желание думать о Люцифере абсолютная тишина с его стороны. Ни единого сообщения, ни звонка, ни намёка на присутствие в квартире. Он пропал так же неожиданно и резко, как и появился. Люцифер проводил свои долгие дни в Аду, пытаясь уйти с головой в работу. Он, в отличие от Минхо, не хотел избавляться от мыслей о нём – ему лишь хотелось, чтобы время шло быстрее и не было возможности сидеть над телефоном в ожидании сообщения или звонка, которых так и не дождался. — Джисон мне уже обзвонился и обписался, — всё продолжал говорить Феликс, пока Дьявол в один момент не сказал, что поставит в Аду котёл, о котором на земле судачат все кому не лень, только ради того, чтобы сварить в нём рагу из одного назойливого демона. Но раздражала отнюдь не излишняя болтливость Феликса. Из себя выводило другое. Феликса потеряли, его ищут, по нему скучают, с ним хотят увидеться, а о Люцифере, вероятно, даже не думают. — Минхо приходил? — спрашивал Дьявол каждый раз, когда Сынмин спускался в Ад, дабы рассказать, как обстоят дела на земле. — Нет, босс, — отвечал демон. Так Люцифер узнал кое-что новое о сердце – оно умеет болеть.

* * *

Дружить с Бан Чаном полезно. Этот хён умеет слушать, даёт неплохие советы, ведь он на опыте, а ещё покупает замороженные лимонады. Но, по правде говоря, Джисон в любой другой день вряд ли рассмотрел бы его кандидатуру. У него не было выбора: Минхо-хёна тревожить не хочется, он и без того сам не свой, хоть и говорит, что всё в порядке, а Феликс… куда-то делся. Собственно, именно пропажа младшего австралийца и толкнула Джисона ко встрече со старшим австралийцем – хочется узнать взгляд со стороны. Джисон искренне считал, что у них с Феликсом, как минимум, взаимная симпатия, а теперь и не знает, что думать. Тот не пишет, не звонит и не отвечает на Джисоновы звонки и сообщения. Абонент в зоне действия сети, но просто не поднимает трубку. Джисон не поднимал бы панику, однако тишина со стороны Феликса длится уже около недели. Может быть, он преувеличивает, но неделя – это, кажется, дохрена. — А ты уверен, что вы не ругались? — Бан Чан слушал Джисона молча. Пришло время и ему говорить. — Думаю, я бы такое запомнил, — Джисон звучит раздражённо. Но его раздражает не Чан и не вопросы, а собственная немощность. — Наш последний разговор был… приятным. Мы переписывались почти всю ночь, всё было в порядке. Даже больше, чем просто «в порядке». Феликс достаточно скрытный и загадочный, однако это не отнимает у него романтичности, которой он щедро наделён. Той ночью, после которой Феликс замолчал, Джисон получил столько необычных комплиментов, сколько не слышал за всю свою жизнь. Например, его глаза австралиец сравнил с жжёным сахаром, который Создатель долго плавил, не отходя от огня ни на секунду, чтобы тот ненароком не подгорел. Джисон бы вот никогда не подумал, что, глядя в его обычные карие глаза, на ум сможет прийти что-то подобное. Однако Феликс красиво дал понять, что они не обычные, что весь Джисон не обычный, а особенный. После такого, даже если бы кому-то из них очень сильно захотелось, поругаться было невозможно. — Я бы на твоём месте попробовал сходить к нему домой либо поговорить с кем-то из родственников или друзей. Если он замолчал ни с того ни с сего, то, возможно, с ним что-то случилось… Не дай Бог, конечно! — Чан хлюпает ледяным лимонадом в своём стакане. — Может, он просто нашёл кого-то другого?.. — Почему сразу так пессимистично? — цокнув языком. Джисон даже давится воздухом. То есть Чаново «возможно, с ним что-то случилось» выглядит менее пессимистично? — Да и разве он не сказал бы прямо, если бы ты перестал его интересовать? Джисон, немного подумав, только выдыхает тихое: — Не знаю. Он не успел узнать Феликса настолько хорошо, чтобы иметь представление о том, как бы тот на самом деле повёл себя, случись такое. Да и вообще-то Джисону совсем не хочется, чтобы такое случилось в действительности. Думать о том, что Феликсу просто захотелось побыть одному, о чём он не сказал, или о том, что он, например, улетел к себе на родину, о чём тоже не сказал, куда безопаснее для своего спокойствия, нежели представлять, что он заинтересовался в ком-то другом. Что, наверное, логично. — Так у тебя есть его адрес? — спрашивает Чан, и Джисон кивает головой. — Вот и съезди к нему. Если он дома – поговорите. — Не слишком ли странно ехать к нему домой без предупреждения? Тем более это не совсем его дом – он живёт у друга. — По-твоему наведаться к другу, или не совсем другу, домой из-за волнения за его жизнь – странно? — Чан роняет усмешку. — По мне так это Феликс ведёт себя странновато. — Ну он и раньше вёл себя странно, будто не совсем естественно. Я даже думал, что он оборотень или вампир, — последнее Джисон добавляет уже чуть тише, боясь показаться идиотом. Чан вдруг нервно прыскает со смеху. — Если ещё и они существуют… — В смысле? — Джисон смотрит на Чана, выгнув в вопросе бровь. Тот буквально несколько коротких секунд выглядит растерянным, но после быстро отмахивается, фыркнув. — Не бери в голову. Так когда поедешь к Феликсу? — Чан смотрит на свои часы. — Съездить с тобой? Джисон только вздыхает, качая головой из стороны в сторону – он никуда не поедет. Ему до безумия хочется узнать, куда подевался Феликс, но при этом у него нет никакого желания нарушать чужие границы и казаться навязчивым. И да, если придётся совсем расстаться с Феликсом и отпустить его, Джисону будет очень больно, но не он положил этому начало. — Хотя бы кому-нибудь из родственников его позвони, — говорит Чан, заметно удивляясь чужому бездействию. — Да некому мне звонить, — резко бросает Джисон и, откинувшись на спинку лавочки, отводит взгляд в противоположную от Чана сторону. Глаза вдруг находят знакомый силуэт. Приходится прищуриться, чтобы разглядеть в прохожем Сынмина, а после и идущую рядом с ним Еву. Они не видят их с Чаном по понятным причинам – большое расстояние, – но Джисон всё же расценивает это как знак. — Сынмин, — говорит Джисон еле слышно, поэтому Чан переспрашивает: — Что ты сказал? — Там Сынмин, кузен Феликса, — Джисон торопливо указывает рукой в сторону Сынмина и Евы, дёргая Чана за подвёрнутый рукав его рубашки. — И Ева с ним, кстати. Идём, — он подрывается с лавочки, однако оказывается остановленным чужой рукой. — Ты чего, хён? — Сиди. Не пойдём никуда. Джисон хмурится, искренне не понимая, почему Чан так решил. И почему лицо того вдруг стало таким мрачным. Он снова смотрит на проходящих вдали Сынмина и Еву, пытаясь догадаться, чем вызвана такая странная реакция хёна. Видит лишь то, как заливисто смеётся Ева, подцепившая Сынмина под локоть, и пытается угостить того мороженым, которым тычет прямо в лицо. Джисон никогда не видел, чтобы Сынмин улыбался, чего не делает и сейчас. — А почему не пойдём, хён? Я бы спросил про Феликса. — Не стоит отвлекать людей, у которых свидание. — Сви… Джисон вновь хмурит брови, бросив очередной взгляд в сторону знакомых. Он помнит, что спрашивал у Феликса про то, находится ли Ева в отношениях (ради того же Бан Чана), и получил отрицательный ответ. — С чего ты взял, что у них свидание? — Я звал Еву на обед, но она мне отказала, потому что занята чем-то очень важным. Вот, пожалуйста, — он машет рукой в сторону Сынмина, — то самое «очень важное». Джисон, глядя на Чана из-под прищура, ухмыляется. — Да ты просто ревнуешь её. Вместо этого лучше бы сделал уже что-то. Неделя прошла с вашей последней встречи, а ты только додумался позвать её на обед. — Я работал всю эту неделю. Насупившись, Чан складывает руки на груди и демонстративно поднимает глаза к небу. И это у него Джисон хотел найти ответы на свои вопросы в делах сердечных. Джисон роняет вздох. — Доставай свой телефон и звони ей, — приказ. Чан на это возмущённо выгибает бровь. — Не понял. — Давай, хён, пригласи её на свидание. Сводишь её к Чхонгечхону, романтично ведь! — Не буду я ей звонить! — Тогда я возьму её номер у Минхо-хёна и позвоню сам. — Откуда у него может быть её номер? — А ты не знал? Он собирается взять её в нашу команду. Для доказательства своей непреклонности Джисон лезет в сумку за телефоном. Чан наблюдает за его действиями боковым зрением, продолжая демонстрировать свою притворную холодность. Его маска трескается с недовольным вздохом, когда Джисон нажимает на кнопку вызова рядом с контактом Минхо. — Ладно, я позвоню, — сообщает Чан и под победной улыбкой Джисона лезет за своим телефоном. — Надо же какой засранец, — ворчит. Чан возмущённо косится в Джисонову сторону, пока ищет нужный контакт. Хмурится, вслушиваясь в гудки. Но его брови вмиг уползают ко лбу домиком, губы, дрогнув в быстрой улыбке, начинают говорить: — Привет, Ева. Как дела? — он нервно чешет затылок. — Да, у меня тоже всё неплохо. Я вот… — тяжело сглотнув, — звоню узнать, не хочешь ли ты прогуляться со мной вечером вдоль ручья Чхонгечхон? Свидание ли это? — Чан испуганно смотрит на Джисона в поиске помощи, и тот быстро кивает головой. — Да, это свидание, — на выдохе. Губы снова растягиваются в глупой улыбке; Чан смущённо прикрывает ту ладонью и выглядит при этом до того глупым и смешным, что Джисон не сдерживает смеха. — Тогда я заеду за тобой в семь. Да, пока. Ещё несколько секунд он следит за тем, как гаснет экран его телефона с завершённым вызовом. Улыбка по-прежнему играет на его губах, блестит в глазах. — Сколько у тебя было девушек, хён? — спрашивает Джисон лукаво, а Чан, уплывший за границы реальности, отвечает смазанно: — Не сосчитать. — Потому что их было ноль? — Джисон весело усмехается. — Клянусь, хён, из нас двоих ты сейчас больше похож на человека, у которого никогда не было отношений. Чан быстро хмурится и хватается пальцами за ухо ржущего Джисона. — Тебе что, давно по шее не давали? — И это твоя благодарность, хён?! — шипит Джисон. Отпустив его, Чан только фыркает. Но по улыбке, с которой он снова смотрит на свой телефон, понятно: Джисону он всё же очень благодарен.

* * *

Сегодняшняя тренировка вымотала Минхо намного сильнее, нежели прошлые, либо так сыграло свойство усталости накапливаться. Закрыв за собой дверь, Минхо лениво стягивает с ног кроссовки, отбрасывает сумку с тренировочной одеждой в сторону, обещая себе разобраться с ней позже, и плетётся в ванную, где тратит, по ощущениям, час своей жизни на то, чтобы принять холодный душ. Эта неделя выдалась сложной, но не потому, что каждый день Минхо только и делал, что изводил своё тело танцами, а потому, что изводил мыслями свой разум. Мыслями о Люцифере, конечно. Мыслями, от которых изначально планировал убежать, чтобы доказать себе, что не нуждается в присутствии Хвана; что может и дальше жить ровным счётом так же, как делал это до появления Хвана. Впрочем, доказать это так и не удалось. Зато Минхо доказал кое-что другое: он скучает по Люциферу. По его глупому юмору, по его смущающим фразочкам, по его говорящим взглядам. Минхо, как ни позорно себе в этом признаваться, прямо сейчас испытывает невероятное желание получить от Люцифера хотя бы короткое сообщение. Но диалог молчит с их последнего вечера. Из них двоих замолчал не только Минхо, но и Люцифер, видимо, почувствовав, какие цели человек преследует. Он ведь всё знает, вот и в планы Минхо был наверняка изначально посвящён. Сидя на краю кровати и вытирая мокрые волосы полотенцем, Минхо сканирует пустым взглядом чат с Люцифером и думает о том, что ему, возможно, стоит написать первым. Он печатает: «Привет. Как дела? Давно не виделись. Может, встретимся?» А потом стирает последний вопрос. Спустя секунду удаляет и «давно не виделись», в конечном итоге оставляя лишь короткое «привет». Недолго думая, вместо кнопки «отправить» он нажимает «стереть» и откидывает телефон на тумбу. Честно не знает, что заставило его передумать, но он засыпает с мыслями о том, что сделает это, возможно, чуть позже. А открыв глаза, думает о том, что вредно откладывать желаемое на потом, ведь нетронутая возможность может неожиданно раствориться. Он отрывает голову от подушки и не верит своим глазам, когда понимает, что находится в своей старой комнате в Кимпхо. В квартире, в которой жил вместе с мамой и папой примерно вечность назад. На тумбочке стоит его старенький цифровой будильник, в некоторых местах заклеенный изолентой, над кроватью висят постеры с Бэтменом и Джокером, которые вечно приходилось переклеивать. На рабочем столе разбросаны комиксы и манга, придавленные полноразмерными наушниками. В одном из углов комнаты валяется полуспущенный баскетбольный мяч, а рядом с ним лежат парочка гантелей и синий эспандер. Минхо вдыхает нагретый палящим солнцем воздух, царящий в комнате, и чувствует тот самый запах только что выстиранного белья, смешанный с ароматом горячих хоттоков. Это сон, он знает, но как же отчаянно Минхо о нём мечтал. Деревянная дверь открывается со скрипом, впуская в комнату женщину, худенькую, невысокого роста, но самую красивую из всех, кого когда-либо видел Минхо. — Мама… Минхо не смеет и шага сделать – стоит, будто к полу прибили, и смотрит в большие мамины глаза. Но стоит женщине улыбнуться – Минхо срывается с места, чтобы оказаться в её объятиях. Подростком он был ростом со свою мать, сейчас же Минхо значительно выше, но, несмотря на это, чувствует себя размером с горошину. — Мама, — снова слетает с его уст, пока он прижимается к женщине теснее. Она пахнет мёдом и корицей, её объятия – как самый тёплый плед. Минхо чувствует влагу на щеках, он не смог сдержать слёз. — Ты, вероятно, хочешь меня раздавить, милый, — смеётся женщина, но в противовес своим словам обнимает сына только крепче. — Я боюсь тебя отпустить, — признаётся. — Знаю, сынок, знаю. Сон Ёна поглаживает Минхо по спине, как раньше, когда он просыпался посреди ночи от кошмаров после тайного просмотра ужастиков и в слезах бежал в родительскую комнату. Это всё ещё успокаивает. Минхо разжимает руки, отстраняясь от матери, и позволяет той уложить свои ладони на его щёки. — Больше всего я жалею о том, что не смогла увидеть, как ты растёшь, — говорит она. — Мой прекрасный мальчик стал мужчиной. А уши всё так же краснеют от смущения, — улыбка украшает её лицо. — Ну, ма-а-ам… Ёна тихо смеётся, выпуская сына из объятий. — Я так сильно хотел, чтобы ты мне приснилась, мам. Почему ты не приходила ко мне раньше? — Если бы всё зависело лишь от моего желания, милый. Присев на кровать, Минхо только вздыхает. И почему всё не может быть просто хотя бы там, на Небесах? Он бы с удовольствием поворчал, обвинил Небеса и тамошних «работников» в плохом сервисе, но ему совсем не хочется тратить на это время, которого, он уверен, у них и так мало. — Ну рассказывай, — начинает Ёна, присев рядом с сыном, — как ты? Я слышала, что ты собрал свою танцевальную команду, о чём и мечтал, — она, приобняв Минхо за плечи, заглядывает в его глаза. Тот не сдерживает скромной улыбки. — Да, и мы не так давно одержали победу в одном важном чемпионате. О том, что победа досталась ему и его команде не совсем честным путём, он умалчивает. Мама всегда была против обмана, она за честность и справедливость. Что она подумает и как отреагирует, если узнает, что её сын связался с Дьяволом? — Ты большой молодец, Минхо-я! — Ёна треплет волосы на его макушке. Тоже как в детстве. От этого в груди ощущается покалывание, словно сердце плотно завернули в полотно стекловаты. — А как папа? — Он… — Минхо чешет затылок, — перестал играть, представляешь? Не без помощи, конечно. О том, кто помог его отцу в этом деле, Минхо тоже решает не рассказывать. Но по тому, как он роняет голову, потупив взгляд в пол, Сон Ёна, видимо, понимает, что сына что-то тревожит. Она зарывается пальцами в волосы на его голове и снова ерошит шоколадные пряди. — Нет ничего зазорного в том, чтобы нуждаться в чьей-то помощи, сынок. Тем более у твоего отца были слишком серьёзные проблемы, чтобы решить их самостоятельно. Да и к тому же я тоже в твой сон попала не без посторонней помощи, — Ёна ловит на себе вопросительный взгляд сына. — Как я сказала, одного желания мало, чтобы попасть к кому-то в сон. Поэтому мне помогли. Кое-кто, с кем ты знаком, — она ненадолго замолкает, после чего с улыбкой на лице озвучивает имя своего помощника: — Люцифер. — Ты его видела? Минхо не совсем понимает, что именно его удивляет в данный момент: то, что его мама общалась с Люцифером, или то, что тот был на Небесах. В смысле… разве его могут туда пустить? Ёна всё с той же мягкой улыбкой кивает головой. — И он рассказал мне обо всём: и про соревнования, и про отца, и про то, что пытается добиться твоего расположения. Последнее вгоняет Минхо в краску – он снова краснеет и ушами, и лицом, и всем, чем только можно. — Ты, наверное, не особо гордишься мной за то, что я связался с Дьяволом, — понуро предполагает Минхо. Ёна вздыхает. — Никогда бы не подумала, конечно, что буду защищать Дьявола, но Люцифер не плохой, — говорит она, на что Минхо тихо усмехается. Кажется, что-то подобное и он говорил, но только Чану. — По тому, что он сделал и как говорил о тебе, можно с уверенностью сказать, что ты ему дорог. Он ведь и в Рай поднялся исключительно для того, чтобы помочь мне попасть в твой сон, ведь ты хотел меня увидеть. Уж не знаю, как ему это удалось, но, как видишь, я здесь. Растянув губы в улыбке, Минхо укладывается головой на материнское плечо, позволив маме погладить его ладонью по щеке. Минхо приятно всё: и давно забытые чувства, рождаемые прикосновениями мамы, и трепетное отношение Люцифера к его желаниям. Тот факт, что Люцифер посещал закрытый для него Рай (и как только умудрился?) исключительно ради того, чтобы устроить встречу матери и сына, согревает сердце. Но вместе с тем и ранит, ведь, пока он работал над этим, Минхо предпринимал попытки доказать себе то, что не нуждается в нём. Люцифер заслуживает шанса, а Минхо собственноручно пытается его стереть. — Думаешь, мне стоит дать нам с ним шанс, мам? — кто бы мог подумать, что когда-то он будет говорить с ныне покойной мамой на эту тему. — А что тебе говорит твоё сердце? Минхо пожимает плечами и прикладывает ладонь к груди. Тук-тук, тук-тук… Что оно ещё может сказать? — Оно заговорит с тобой, когда Люцифер будет рядом. Минхо только вздыхает. Было бы хорошо. Пока что рядом с ним оно только колошматит, как ненормальное, словно пытаясь вырваться из грудной клетки, чтобы посмотреть, кто же это рождает в нём такую скорость. — Расскажи мне о нём что-нибудь, — просит Ёна и отпускает сына, когда тот отрывает голову от её плеча и распрямляется. — Ну, он очень честный. Всегда говорит правду и терпеть не может ложь. Ему можно доверять; если он что-то пообещал, то обязательно сделает это. А ещё он мастер спорта по внезапности появления, — усмехается. — В мою квартиру вваливается не через дверь, как нормальные люди, а через окно. И никогда, блин, не снимает обувь! — искреннее недовольство, с которым Минхо цокает языком, заставляет Ёну рассмеяться. — От него веет уверенностью и безопасностью, но при этом он жутко боится грозы, — последнее он добавляет с особым трепетом, скручивая собственные пальцы на руках. Та их ночь, которую они провели в одной постели из-за разбушевавшейся грозы, сейчас кажется более интимным моментом, чем их недолгий поцелуй в последнюю встречу. Вспоминая о том, каким уязвимым был в тот момент Люцифер, Минхо вдруг ловит себя на искреннем желании защитить его не только от грома с молнией – от всего мира, чтобы никто не разбил этот хрусталь по неосторожности. Собственные на самом деле странные мысли сейчас, как ни странно, не пугают; Минхо не хочет их оттолкнуть и оправдаться. Наверное, ему стоит начать относиться к своим чувствам, дающим о себе знать сквозь толстый слой страха перед неизвестностью, как к чему-то правильному и имеющему место быть. Да, чувствам к Дьяволу, но кто сказал, что он не имеет право быть любимым? Может быть, если бы он узнал о любви с самого рождения, то даже не стал бы Властителем Ада. — У него есть сердце, — Минхо помнит, как оно билось под его дрожащими пальцами. — Думаю, он намного добрее большей части людей в этом мире, — заключает с мягкой улыбкой. — И намного самовлюблённее. Нарцисс. Уверен, у него над кроватью висит зеркало. — Но он ведь и правда хорош собой, — Ёна смотрит из-под хитрого прищура и несильно пихает сына плечом. — Согласись? — Ну да, — уши снова заливает краской. Минхо неловко чешет затылок. — Красивый… засранец. Ёна заходится в искреннем смехе, роняя ладонь на колено Минхо. Здесь в самом деле есть над чем посмеяться, но Минхо только цокает языком – мама его подловила, и это дико смущает. — Ох, ладно, — усмирив своё веселье, женщина смахивает успевшую появиться слезинку. — Расскажи мне что-нибудь ещё, сынок, — она берёт в свои ладони чужие, невольно улыбаясь их разнице, но вдруг хмурит брови. О, Минхо знает это выражение лица. — Надеюсь ты перестал есть и пить всякую дрянь, а? — Ма-а-ам… — цокнув языком, обречённо тянет Минхо. — Что «мам», что? Она начинает свою лекцию о том, как важно правильно питаться. Рассказывает в тысячный раз о пользе витаминов, просит – нет, даже требует – есть больше свежих овощей и фруктов, а ещё пить воду. Не забывает и пожурить за пиво с макколи. В общем, проходится катком по его рациону. В детстве и подростковом возрасте подобное надоедало. Думалось, что мама ничего не понимает, лишает его свободы, ограничивая потребление вредной пищи, контролирует. Не мать, а тиран! Как оказалось, это он ничего не понимал. А сейчас понимает – заботилась. Смотря в мамины глаза, Минхо думает о том, что готов проспать остаток этого дня, весь следующий и идущие за ним, лишь бы сон не заканчивался. Лишь бы она не уходила. Но он не дурак – знает, что в один момент придётся проснуться. Поэтому пока он будет терпеливо слушать мамины наставления и наслаждаться давно покинувшим его теплом её нежных рук.

* * *

Проснувшись ото сна, первым делом Минхо обращает внимание на еле ощутимое чувство стянутости на щеке. Он проводит ладонью по коже, стирая высохшие солёные тропы, оставленные слезами. С уст слетает горький вздох; Минхо тяжело сглатывает образовавшийся в горле ком, сотканный из боли от бессилия и отчаяния, и перекатывается на спину, устремляя взгляд в потолок. Мама напоследок сказала, что они теперь вряд ли смогут встретиться даже во сне. Как уж там? «Если бы всё зависело лишь от моего желания, милый». Но, всё так же по её словам, он не должен грустить или проклинать Небеса за это – нужно быть благодарным за то, что у них вообще появилась возможность увидеться и поговорить. Воспоминания об этом сне заслуживают остаться в памяти Минхо ярким и приятным пятном, думая о котором, ему захочется улыбнуться. И он улыбается. Вяло и еле заметно, но всё же улыбается. Руки всё ещё хранят материнское тепло, а мозг – отрывки из разговора о Люцифере. На протяжении недели Минхо пытался себя в чём-то убедить, что-то доказать, задавал себе кучу вопросов. А за ответом, как оказалось, и не нужно было лезть. Поймав себя на диком желании отправить Люциферу сообщение не только со словами благодарности, а ещё и признанием в том, что скучает, Минхо выползает из-под одеяла и садится на краю кровати. Он трёт пальцами глаза, избавляясь от остатков сна и отросшей чёлки, что мешает обзору, и тянется к лежащему на прикроватной тумбе телефону. Попытка включить тот не увенчалась успехом: экран безапелляционно заявляет о том, что батарея полностью разряжена. — Твою же мать, а! Ну что у него за дурная привычка не следить за аккумулятором? Минхо недовольно рыскает в ящиках тумбы, забыв напрочь, куда в последний раз бросил чёртов зарядник, и в итоге находит. Приходится потратить несколько секунд на распутывание шнура, но уже в следующее мгновение Минхо вставляет вилку в розетку и нервно ждёт, когда включится телефон. Однако он не успевает проследить весь путь включения, потому что его внимание привлекает звонок в дверь. Вообще он не ждёт гостей. Это может быть кто угодно, даже Джисон, который способен забыть код от двери. Минхо раздражённо вздыхает, но всё же оставляет в покое телефон, чтобы направиться в прихожую. По пути он спотыкается о собственные ноги и почти падает; его спасает отсутствие мягких тапочек, из-за которых он бы точно не смог удержать равновесие, поэтому к двери он подходит целый и невредимый. В глазок не смотрит, открывает сразу и понимает, что всё же стоило взглянуть, чтобы сейчас не выглядеть ошарашенным дураком в чужих глазах. Причём он даже не знает, что его удивляет больше. — Привет, — Люцифер легко здоровается, никак не комментируя удивление на лице напротив. — Ты умеешь пользоваться дверью? — Я за разнообразие, — лицо Хвана украшает кроткая улыбка. — Могу войти? Минхо соглашается молча, лишь кивнув головой и сделав шаг назад. Дверь за Люцифером закрывается, но никто не спешит продолжать диалог. Неловкость, рождённая недельным затишьем в их общении, всё же даёт о себе знать. — Как дела? — глупый вопрос, и совсем не в стиле Люцифера. Вернее, он бы был в его стиле, если бы звучал другим тоном. Сейчас Люцифер кажется немного беспокойным. Минхо всё равно отвечает: — Нормально. А у тебя? Люцифер пожимает плечами. — Неделя выдалась тяжёлой, — отвечает. И на этом всё. Минхо, поджав губы, понятливо кивает головой. Почему-то всё никак не решится предложить Люциферу пройти на кухню, выпить кофе. До появления Люцифера в этих стенах у Минхо на уме было много всего, что он хотел сказать, а теперь от слов не осталось ничего, и он понятия не имеет, в чём причина. Возможно, всё дело в тяжёлом Дьявольском виде. У него хмурый взгляд, напряжённые плечи и полное отсутствие присущей ему обычно уверенности. На него так подействовала их игра в молчанку? Почему тогда сам не писал? Прочистив горло, Минхо решает продолжить диалог первым: — Я виделся с мамой во сне, — Люцифер на это вскидывает брови. — Она сказала, что это ты помог ей. Спасибо… — Рад, что мне удалось тебе помочь. Как прошла ваша встреча? — Хорошо, — Минхо дёргает уголком губ в косой улыбке. — Ты ей понравился. — А тебе? Вопрос Люцифера застаёт Минхо врасплох. Тот, раскрыв рот в немой растерянности, перестаёт дышать, надеясь найти достойный ответ в тишине. Спросил бы что попроще! Например, скучал ли он, было ли желание написать, от которого он отчаянно отбивался, уходя с головой в танцы? Вспоминал ли о поцелуе, закрывая глаза? Касался ли своих губ пальцами, отчётливо чувствуя следы тёплых чужих? Хотел ли буквально несколько мгновений назад отправить большое сообщение со всеми признаниями? Вот о чём нужно спрашивать. На всё это Минхо ответит с придыханием, а дальше Люцифер пусть делает какие угодно выводы. Молчание Минхо расценивается Люцифером по-своему. Он тяжело вздыхает и, разгладив пальцами хмурые брови, говорит: — Как я уже сказал, на протяжении недели я очень много думал. В процессе, малоприятном для меня, я принял решение, тоже, признаться, малоприятное для меня. Однако так будет честно по отношению к тебе. Минхо хмурится, искренне не понимая, к чему ведёт Люцифер. Но он внимательно слушает, не смея перебивать. — Я поступил подло, когда сказал тебе, что ты должен платить за нашу сделку своим сердцем. Мне казалось, что раз я впервые в жизни по-настоящему влюбился, то это обязательно должно быть взаимно, а значит, ты обязан меня полюбить. Я совсем не думал о том, что любви нельзя добиться заключением сделки. Однако теперь я это осознаю, — Люцифер, отодвинув левый борт бордового пиджака, ныряет пальцами во внутренний карман и выуживает оттуда сложенный лист бумаги. — Знаешь, я искренне верил в то, что тебе нравится проводить со мной время. Думал, что моя компания тебе приятна. Но затишье в нашем общении, длившееся неделю, дало мне понять, что ты просто был вынужден. Что ты просто расплачиваешься за сделку. Чёртова рассрочка, — горькая усмешка режет слух. Хёнджин разворачивает листок, в котором Минхо узнаёт тот самый договор об их сделке, подписанный его же рукой. — Так что я освобождаю тебя от долга передо мной, Минхо. И, соответственно, от своего присутствия в твоей жизни, — бумажка в его руках вдруг начинает тлеть, точно в местах, на которых лежат Дьявольские пальцы. — Знаешь, как писал Достоевский? «Не могу же я требовать у твоего сердца больше, чем оно может мне дать». Бумага всё продолжает тлеть в чужих пальцах, а Минхо, что смотрит на происходящее с ужасом в глазах, кажется, что вместе с ней тлеет его душа. Он прикладывает ладонь к груди и, почувствовав, как бешено колотится его сердце, вдруг вспоминает слова мамы: его сердце должно было заговорить с ним в присутствии Люцифера. И Минхо, кажется, впервые слышит, с чем то пытается до него достучаться – с просьбой остановить Люцифера. Со страхом, что он прямо сейчас уйдёт. С нежеланием его отпускать. Когда от договора не остаётся ни следа, Люцифер разворачивается и нажимает на ручку двери, вероятно, собираясь уйти. — Люцифер, подожди! Преодолев расстояние в пару коротких шагов под чужим озадаченным взглядом, Минхо хватается за ручку двери и закрывает ту. Люцифер продолжает смотреть удивлённо, в его глазах скачет куча вопросов, но те ловко скрываются под веками, которые он мгновенно опускает, когда Минхо накрывает его губы своими. Минхо целует тягуче, неподвижно, прижав Люцифера спиной к закрытой двери и обняв его лицо ладонями. Он отрывается на мгновение, чтобы озвучить тихое: — Не уходи, — даже не стыдится того, как жалобно звучит. — Я скучал по тебе. Губ Люцифера касается мягкая улыбка, давая понять Минхо, что он счастлив слышать эти слова. Его ладони скользят по плечам Минхо к шее, большие пальцы очерчивают скулы. — Я тоже безумно соскучился. Люцифер утягивает Минхо в поцелуй без промедлений, бесстыдно пользуясь его податливостью и готовностью отвечать на каждое движение губ. А тот сам размыкает губы, позволяя целовать себя глубоко и со вкусом, толкаясь языком к языку. Это уже не тот скромный поцелуй, которым одарил его Дьявол неделю назад в своих пенатах, и голова теперь кружится не от принятого в избыточном количестве алкоголя, а от чувств, которые взрываются внутри Минхо петардами. Они проникают в артерии и вены, бегут от сердца к органам, обволакивая и согревая каждую клеточку его тела. Каким же Минхо был дураком, когда пытался от этого сбежать. В тишине квартиры они целуются слишком громко. Люцифер толкает Минхо прочь из прихожей, всё продолжая терзать его губы и снова, чёрт его дери, не сняв ботинок. Минхо обещает как-нибудь пережить чужую уличную обувь, что пачкает подошвой его чистый пол, но не может пообещать того же в отношении поцелуя, который ему дарят мягкие Дьявольские губы снова и снова. Разве можно такое пережить? Минхо вот кажется, что душа давно покинула его тело и предалась великому удовольствию. Они задевают локтями дверной косяк на входе в кухню, врезаются в стул, на который Минхо по неосторожности плюхается задницей, утягивая Люцифера за собой. Тот и не сопротивляется, усаживаясь на крепкие бёдра. Где угодно и в какой-либо позе – лишь бы их губы не выпускали друг друга из тесных объятий. Шумное дыхание распаляет похлеще розжига, и Люцифер стягивает с плеч бордовый пиджак, роняя тот на пол. Ножки стула скрипят, грозясь не выдержать вес двух мужчин, но те продолжают целоваться, откровенно наплевав на риск оказаться на полу рядом с пиджаком. Поцелуй обрывается, когда оба чувствуют, что им не хватает воздуха. Люцифер не спешит лишать Минхо своих прикосновений, ведя кончиком носа по скуле, коротко целуя местечко под ней, пока тот старается вдоволь надышаться воздухом, который выбили из него настойчивые Дьявольские губы. — Во-первых, — начинает Люцифер, — почему из всех возможных мест мы для поцелуев выбрали кухню? Минхо прыскает со смеху. — Потому что ты сам меня сюда затолкал. Меня и прихожая устраивала. — Резонно, — немного подумав, соглашается Люцифер. — Тогда во-вторых: что всё это значит? — Это значит, что та твоя меланхолическая тирада не имеет смысла, — заявляет Минхо, но спешит скорее исправиться: — Вернее она имеет смысл. Теперь я точно знаю, что у тебя есть сердце, во всех смыслах этого выражения, — Минхо и сейчас слышит его биение (или это его, Минхо, сердце?). — Но ты был неправ, когда сказал, что я провожу с тобой время лишь потому, что обязан по условиям нашего договора. Это не так, и я искренне хочу делить с тобой свои дни. — Тогда почему ты молчал всю эту неделю? — А почему ты? — Я хотел дать тебе время, — сознаётся Люцифер. Он тянется пальцами к лицу Минхо, чтобы сдвинуть отросшую чёлку. — Ева открыла мне глаза на то, что я поступаю с тобой так же, как мой отец поступил с ней. Ты же знаешь её историю? Она была вынуждена стать женой Адама, потому что мой отец создал её для этого. — Из ребра? Люцифер усмехается. — Вроде того. Он делает глубокий вдох и на выдохе продолжает: — Я подумал, что если у тебя есть желание общаться со мной, то ты напишешь мне или позвонишь. Но всю неделю ты молчал, и я сделал соответствующие выводы. Хван лениво встаёт на ноги, поднимает свой пиджак и аккуратно перекидывает тот через руку. — Я, как и ты, много думал, Люцифер, — голос Минхо заставляет его обернуться. — Пытался понять, что чувствую к тебе и готов ли я дать нам шанс, — Минхо замолкает, опустив глаза. — Встреча с мамой принесла мне ответы на все мои вопросы. И если бы некоторое время назад ты не появился на моём пороге, то я бы обязательно тебе написал. — Что ты хотел мне написать? Минхо вздыхает, пальцами зачёсывая волосы назад. Как ни странно, но ему больше не хочется скрываться от чувств к Люциферу, которые продолжительное время отчаянно стучались в его двери. Кирпичная стена перед ним, выстроенная им же, безнадёжно треснула, осталось лишь добить признанием. А корка льда, которой он всё пытался отпугнуть Люцифера… Впрочем, о каком льде теперь может идти речь, когда он так полыхал изнутри во время поцелуя? Тяжело сглотнув, Минхо наконец отвечает: — Что я соскучился, что хочу увидеться, что хочу… дать нам шанс, — он поднимает на Люцифера глаза, сталкиваясь с блеснувшей в его взгляде надеждой. — Я пока что не могу назвать это любовью, но я определённо чувствую что-то близкое к ней. На губах Люцифера медленно расцветает улыбка. Его по-прежнему светящиеся глаза до краёв заполнены искрящимся счастьем, что вот-вот затопит, если не всю квартиру, то кухню точно. — Значит, я рано сделал свои выводы? — Всё верно, — Минхо уверенно кивает головой. — Но, Люцифер, — он заставляет Хвана остановиться, когда тот делает большой шаг к нему, — я не могу обещать, что наши отношения будут строиться без трудностей. Всё-таки у нас нет общих интересов, мы абсолютно разные. Я даже не знаю, какие фильмы ты любишь и какой чай предпочитаешь пить, — Минхо принимается усердно тереть лоб пальцами. — Ну там… чёрный или зелёный, или, может быть, красный, или… Люцифер заставляет Минхо замолчать, несильно сдавив его щёки пальцами. Минхо глупо хлопает ресницами. — Белый? — спрашивает он настолько разборчиво, насколько позволяют его вытянутые в трубочку губы. Вместо ответа Люцифер весело усмехается и прижимается к чужим губам в коротком поцелуе. Теперь ему позволено целовать недотрогу Ли Минхо. — Я люблю немое кино, — говорит с улыбкой. — С Чарли Чаплином? — уточняет Минхо, на что Люцифер согласно кивает головой. — Мы с мамой смотрели. Ей нравился Чарли Чаплин. — Посмотрим? Люцифер, сделав пару шагов назад, протягивает Минхо руку. Тот, аккуратно обхватив протянутую ладонь, поднимается со стула и дарит Люциферу ответную улыбку. С любимым чаем он обещает себе разобраться позже.