Птичка

мир как цирковая арена не исчезал, но меня исторг. я узнал, что правят лишь торг и мена, что правят мена, вина и торг. я старательно покупаю всё, о чём даже боялся грезить, ощущая злорадство, но не восторг.

***

       За пару дней до начала летних каникул она оказалась в кабинете директора впервые. Том, к тому времени не знавший голода и почти не ведающий слабости, мог позволить себе рискованный и приятный трюк — затаиться на картине с грушами, висящей почти под потолком кабинета Дамблдора. Он слился со стеной. Он смотрел, как прямо сидит Гермиона, как упрямо сжаты её губы, как она глядит перед собой; он неосознанно ухмылялся краешком рта. Гермиона сделала для него так много! Том был сыт, кусочек его души, заключённый в приятную тюрьму дневника, чувствовал себя весьма и весьма хорошо.        Глядя же на Альбуса, внутри него поднималась волна злобы и… страха. Липкие, неприятные ощущения колыхались бы где-то в желудке, будь он жив, но Реддл был рад и тому, что может просто использовать такие фигуры речи. Старец с серебряным водопадом волос и бороды так же серебристо осматривал Гермиону, просвечивал её; правду говорили, что взгляд Дамблдора словно искрился, мало кто на свете живущий встречал столь яркий, пронзительный взор. Тому было приятно ощущать, что директор так же неприятен его маленькой помощнице, как был неприятен лично ему много лет назад.        Да и смотрел он на неё так же. Настороженность, замаскированная под добродушие; клейкая маска лицемера, обманщика, плута. Дамблдор угощал её чаем, расспрашивал о самочувствии, предлагал снизить учебную нагрузку, чтобы мисс Грейнджер меньше уставала в новом учебном году — он был так добр и он так изучал её — Том чувствовал, как тревога наполняет Гермиону с пят до макушки, как напряжённо звенит её голос, ставший вдруг на полутон выше. Лорд ощутил странное: желание материализоваться для неё, в этот момент, успокоить, поддержать, взглянуть в глаза — не смей, не смей поддаваться ему, не вздумай ему верить — на свете нет волшебника, хитрее Альбуса Дамблдора… Таким отчаянным в нём был этот сумбур! На какое-то мгновение он утратил бдительность; ярко-синий взгляд метнулся вверх, быстро осматривая потолок — директор ощутил что-то. Его энергию. Том с сожалением растворился в воздухе, и последним, что он видел, был её карамельный затылок.

***

       Она вихрем влетела в свою комнату, уже опустевшую, только лёгкий шлейф парфюма витал в воздухе, напоминая о её благоухающих соседках — и тут же появился Том.        — Что он тебе сказал? — он звучал резче, чем планировал. Она этого либо не заметила, либо замечать отказалась — крутанулась на месте, явно раздражённая, искрящаяся магией, искрящаяся злобой. Ему нравился этот её новый аромат. Спрятав улыбку в краешке уст, Том невольно залюбовался тем, как взлетела пышная копна волос, столь дёрганными и порывистыми были её жесты. Густой, будто предгрозовой воздух между ними — в такой атмосфере Том чувствовал себя лучше всего.        — Гермиона, что он тебе сказал?        Нельзя было позволять ей играть с ним слишком долго. В конце концов, девчонка должна вспомнить, где её место, так что на этот раз он повторил вопрос с такой интонацией, проигнорировать которую она никогда не смогла бы. Остановилась, бросив свою глупую суету, уставилась на него, а хиленькая грудь вздымается от частого, разозлённого дыхания, глаза горят таким огнём, которого раньше он в них не замечал, прядки так некстати упали на заострённое лицо, что ей пришлось сдуть их, вызвав в нём этим жестом ещё большее презрение — маленькая, слабая маггла… Почти жаль было тех магических ресурсов, которые невесть каким дракклом на неё тратились, но то, что она принимала этот дар с благодарностью — было бесспорным.        — Что он сказал?        Она не сказала — прошипела. До чего интересно было наблюдать за этими искрами её злости, крошечными надеждами Реддла на то, что Гермиона окажется не полной идиоткой и так же, как он сам, раскусит Дамблдора, не станет вестись на личину, которую старый плут старательно вылепил для всех дураков, заглядывающих ему в рот.        — Ничего такого, на что стоило бы обратить внимание. Гораздо важнее то, чего он не сказал.        Реддл промолчал, давая ей разрешение продолжить. Она на какой-то миг снова повернулась к нему спиной, чтобы схватить с кровати какую-то вещь и покрутить её в руках, прежде чем продолжила:        — Он… — тут голос надломился, затормозил; он ощутил, как сменились эмоции: что-то напряжённое, настороженность в мыслях, и что-то ещё…        — Он как будто прощупывал меня, — продолжила она. Глаза замерли: видимо, в голове она прокручивала эту встречу, вспоминала. Гермиона пожевала губу. — Изучал. Проверял. Что угодно из этого, но это было оно, — она снова что-то схватила, переложила с места на место, порывисто выдохнула и плюхнулась на постель. Плечи ссутулились, тонкие пальцы приложила ко лбу, потирая его.        — Я впервые такое почувствовала. Подозрение преподавателя. Подозрение в чём?! Пэнси сама виновата… К тому же, всплеск магии — это нормально для неопытного волшебника, все это знают…        Ну нет. Только не это, только не попытки обнаружить изъян в себе — она должна мягко переключиться на мир внешний. Дело не в ней.        — Дело не в тебе.        Неубедительно. Гермиона не оторвала от лица ладоней, она закрылась от него, она вынашивала внутри факт, что директор обратил на неё свой взор — кому приятно внезапно оказаться под лучом прожектора? Том скользнул, присев рядом. Голос его звучал тихо и вкрадчиво.        — Он поразился тебе. Поразился твоей силе. Он не видел такого… очень давно.        Пальцы оказались на коленях. Схватили край школьной юбки, сжали, отпустили, пригладили.        — О чём ты говоришь?        Она знала, о чём. Но она не могла не спросить — маленькая, глупая маггла.        — Дамблдор умеет замечать могущество. Даже когда оно только созревает в волшебнике, когда оно ещё не отточено, не обработано.        Он чувствовал, с каким удовольствием она слушает его речь, может быть, сама она себе отчёта в этом не отдавала, но Реддл хорошо ориентировался в тонких планах и тонких, почти невидимых материях — девочка слушала его, внимала его грубоватой лести, и, безусловно, получала от этого усладу в чистом виде. Взгляд её смягчился, потеплел; магия стала податливей и послушней — подобно коту, ласково окружала её, неслышно ступая лапами. Ловкий трюк, великолепный манёвр — с ней так легко. Он от этого был в восторге. Кофейный взгляд её проскользнул по его лицу в поисках насмешки, или ещё чего-нибудь, что она привыкла получать от своих тупиц-однокурсников, но Реддл весь светился искренностью, и глаза его, особенно их тьма, заворожила Гермиону на какой-то миг — она бы поверила всему, что он сейчас сказал. Он это знал. И она это знала.

***

на бога в нём, гляди на бога в нём. всё, кроме бога в нас, большим огнём займётся скоро, как трава сухая. он дерево в расщелине времён. гляди на бога в нём: он разветвлён, он ширится и бьётся, не стихая. мы не могила, но и не скала: мы поровну из пепла и стекла, мы воины не более мизинца. в сетях обиды, накануне слёз, спроси себя, с чем ты сейчас всерьёз решила врукопашную сразиться? с щебёнкой, пеной, накипью, трухой? кто тут из нас действительно плохой, когда нас завтра выметут отсюда? лицо ребёнка к свету привлеки: чьи, кроме бога, мы здесь дневники? чья, кроме бога, мы еще посуда? поэтому смотри поверх помех: высокий лоб и драгоценный смех, немного аистиная повадка; как лодку, тело бросив впопыхах, мы станем лишь цензурами в стихах. мы станем только богом без остатка. а то, что мы орём сквозь немоту, какой мы ад, когда невмоготу, придумано, чтоб быть преодолённым: чтобы прозреть одним осенним днём. прощай его, гляди на бога в нём: отчаявшемся, замкнутом, влюблённом.