Птичка

       Лето её проходило в Австралии. У отца возникли какие-то дела в Канберре, поэтому вместо привычных курортов Гермиона охватывала взглядом незнакомый, не видимый ранее город с таким же чужим названием, никак не ложившимся на язык. В целом, сейчас для неё всё было безрадостным и лишённым чувства — ни мягкость маминого локона на щеке, ни отцовская спина в белом поло не радовало глаз, не наполняло её привычной и живой теплотой изнутри. Равнодушно Гермиона проживала конец июня и начало июля, радуясь длительному уединению: собрать вещи, ехать на разных видах транспорта, используя наушники и сотовый, что слегка удивляло и, возможно, расстраивало родителей.        Они планировали показать дочери Австралию, месяц провести в Канберре, а потом вернуться домой, чтобы Гермиона могла подготовиться к школе. Они, в общем-то, считали, что это будет хорошее семейное путешествие, но угрюмый подросток, сошедший с поездка и притворяющийся их дочерью, имел на это свои мысли.        — Возраст, — тихо говорила мать Гермионы мужу, наблюдая, как дочка свернулась в калачик в кресле. Может, и так: всего ничего оставалось до её четырнадцатилетия, и скорее всего, Гермиона по-своему справлялась с подростковыми прелестями.        Сама она рефлексией заниматься не хотела. Она вообще мало что хотела: книги в электронном формате ужасали своей бездушностью, зачитанные до дыр фолианты родительского дома казались старыми, надоевшими и раздражающими родственниками… Чёрная кожаная книжечка, с которой последние три года она практически не расставалась, осталась в Хогвартсе, а мысль о Томе вызывала в ней странный озноб и тошноту.        Да, больше она не хотела с ним говорить. И посчитала, что летние каникулы, проведённые так далеко от него и от Англии в целом, как-то помогут ей то ли избежать ответственности, то ли разобраться, почему так вышло, откуда взялось это отторжение, и странное, вязкое чувство, обволакивающее всё её тело, стоило ей вспомнить… Нет, нет, не сейчас — Гермиона зажмурилась, сильнее вцепилась в плед пальцами, сделала музыку громче — ушам было больно и неприятно, но так всё же лучше, чем слушать собственные мысли.        Голова её была пустой и полной одновременно, казалось — она не размышляет ни о чём, стоящем внимания, но в то же время липкая каша из мыслей заполняла её, мешала находиться в моменте, мешала наслаждаться путешествием, временем с родителями, которых ей так не хватало в школе… Иногда Гермиона ловила на себе внимательный, но мягкий папин взгляд — в отличие от мамы, он был менее обеспокоен её состоянием, но папа, на удивление, всегда чувствовал дочь тоньше и глубже. В один из дней, когда Гермиона осталась на открытой террасе после обеда, а мама затерялась в их съемном домике, папа неслышно подошёл сзади и она только затылком почувствовала его присутствие, а в следующее мгновение он легко коснулся рукой её волос, собранных в пучок и уставился туда же, куда и она — на горизонт. От едва ощутимого, почти что случайного прикосновения Гермионе стало теплее в момент, и неосознанно она привалилась боком к сильной и подтянутой отцовской фигуре, а он приобнял её за плечи, и Гермиона на все лёгкие втянула запах: ветер, одеколон, послеобеденный кофе.        — Без пустоты не бывает наполненности, малыш, — прозвучал папин голос где-то над ухом, потом его губы быстро, легко коснулись её макушки. — Нужно любить такие дни, когда всё останавливается.        Она зажмурилась на мгновение, прислушалась: да, он прав, внутри неё как будто всё остановилось, всё замерло в тревожном, напряжённом ожидании.        «Это нормально, — говорил отец, — когда не можешь быть сильной, решительной, собранной постоянно.» И здесь он был прав — сейчас Гермиона такой себя не ощущала. Она вообще себя не ощущала. Она как будто и не была.        — Я называю такие дни «канска», что с фарерского — «может быть». Когда ни на один вопрос не можешь ответить определенно, когда просто не знаешь — просто молчишь, спишь, ешь или идёшь по неприметной улице до тех пор, пока не полегчает. А полегчает обязательно. Самые суровые ливни заканчиваются солнцем.        Так ощущался её июль — канска, блеклая серость, безмолвие, тонкие образы в голове с чёрными, как смоль, волосами, которые она от себя отгоняла. Ночью она видела его во снах, он прорывался в её сознание непрошеным, но желанным, в самой глубине её, гостем. Там она смотрела на его профиль, как всегда, со стороны, там он был так же холоден, как стены Выручай-комнаты, да и они, наверное, были теплее… Там, во снах, после которых она просыпалась разбитой — в этих снах она могла во всю ощутить вкус своей тоски по нему. То, что днём маскировалось отвращением, ночью превращалось в дикий, дикий голод по взгляду, голосу, по ощущению его присутствия. Во сне она была его бессменным наблюдателем, безмолвным слушателем, бесконечным сосудом для его повествований, советов, поучений. Она бежала по школьному коридору, за ориентир принимая его стремительно удаляющуюся спину, а просыпаясь, ненавидела его снова, и себя в придачу — глупая, глупая, жалкая…        В августе они вернулись домой. Совсем ничего оставалось до её возвращения в школу, от этого Гермиона будто бы стала ещё бледнее и тоньше. А за три недели до поезда она получила письмо от Маркуса Белби.

***

       Тем же летом, когда Гермиона Грейнджер ощущала тоску, Том Реддл ощущал почти что восторг — воссоединение с его слугой, вырвавшимся из цепкой хватки Блэка, взбодрило его дух, и он, не делясь своими планами с Хвостом, уже точно знал: это его последний год без тела. Он уже всё распланировал до мельчайших деталей, и только один вопрос оставался для него нерешённым. Вопрос, о котором он и не задумался бы никогда, если бы не…        Том мог оставить часть своей души в дневнике. Он фактически мог бы существовать в двух местах сразу, в школе и за её пределами, и он всячески убеждал себя, что дневник нужен ему, что он будет следить за Поттером, за Дамблдором, за всеми остальными, но… Пыль, пыль из его слов — кусок в дневнике никакой хорошей службы не сослужит, и поддерживать энергию в двух сосудах предприятие рисковое и неблагодарное. Он прекрасно осознавал уже, что директор мощно защищает пространство вокруг себя, вокруг Поттера — тоже, так что шлейф его души не будет его союзником, он скорее будет пожирателем его силы, блуждающей коридорами Хогвартса. Критически важным решением для Тома должна быть жизнь в основном теле, в теле, который Хвост поможет ему создать… Что же тогда дневник? Он остаётся крестражем и остаётся ценным. А ещё он остаётся единственным способом… Ярость на мгновение овладела им, магия завибрировала, и только состояние эфемерности позволило Тому сдержать себя — всё же, в отсутствии тела есть свои преимущества, гораздо проще иметь контроль над сгустком энергии, чем над скелетом, плотно обросшим мясом.        Он злился. Злился, когда мысли возвращались к ней, к крошечному пятнышку в его жизненной истории, к точке, к незначительной крупице маггловской грязи, налипшей на его ботинок. Он злился, что она уехала, бросив дневник в Выручай-комнате, словно какой-то мусор. Злился, потому что какого-то драккла думал о том, что последний учебный год проведёт в своём школьном образе. Последний учебный год проведёт с ней.        Мысль эта заставляла его испытывать тошноту от самого себя и собственной глупости, он никак не мог узнать, принять эти рассуждения за свои. Он не хотел признавать, что задумывался о том, чтобы остаться воспоминанием — задумывался из-за неё. Он не хотел признавать, что касался её мыслями чаще, чем должен был, и что эти касания приводили его в бешенство, ярость застилала его глаза, потому что первое, что он должен сделать, обретя тело — избавиться от неё, раздавить, как букашку. Она выполнила свой долг перед миром, для этого её картонное человеческое нутро посетила магия — чтобы встретить его, помочь ему, а потом исчезнуть, рассыпаться, как песок. Кто она? Всего лишь выпитый им сосуд. Она не нужна ему после, он отнимет всё, что дал и уничтожит её, сделает это безболезненно — жест-подобие благодарности от Тёмного лорда…        Но всё же, всё же… Что-то было совсем не так. А потом она вернулась.

***

       Он наблюдал за ней с самого начала; видел, как она сошла со ступеней, как ветер подхватил её непослушную копну, как вздернулась мантия. Хрупкая фигура, одиноко замершая в толпе — каждый год одно и тоже, она никогда не выходит из поезда в компании друзей, никогда не звучит её смех, перемешанный с чужим смехом. Привычная картина — его рот изогнулся. Он продолжил ощупывать её взглядом, жадно скользить по волосам, бледной коже лица и глазам, неожиданно горящими, и как осознал только что — ищущими. На секунду ему показалось, что она ищет его. Что она могла бы искать его. В следующее мгновение он отогнал от себя эту мысль, словно назойливую, мерзкую муху. Не его она искала тревожным, воспалённым взором, ещё через секунду он понял, кого. Высокий, с каштановыми волосами, в мантии Когтеврана, повернулся всем корпусом к ней, отвечая на её взгляд — отвечая со всей горячностью и взаимностью, на которую способен мальчишка в пятнадцать лет. Глаза Гермионы вспыхнули ещё ярче, она улыбнулась ему — и от этого у Тома внутри завибрировала злость. Воздух, окружающий его, загустел от магии, которую он не пытался сдерживать, а взгляд его оставался прикованный к ней, к тому, как она прикрыла губы ладонью, будто укрывала ото всех свою улыбку, прятала это, как что-то тайное, как что-то сокровенное. Когтевранца унесла толпа смеющихся, прыщавых друзей, он ещё пару раз оглянулся на неё, и Реддла затошнило от этого лёгкого румянца на её щеках, ещё секунду назад бледнеющих. Его злость стала почти осязаемой, но взор оставался прилепленный к ней — вот она скрылась в замке, став ещё одним чёрным пятном среди других чёрных пятен. Дешёвка, грязь, предательница.       Он остался быть там, где был, больше не смотрел на толпу, выбирающуюся из вагонов — ярость пульсировала в районе висков, потом ладоней. Хотелось сделать что-то, выплеснуть её куда-то, но энергия для него слишком ценная валюта, и она точно не заслужила таких растрат. Волна за волной сменялись его эмоции, и незаметно вечер вступил в свои права, двор затянула серая поволока сумерек, а Том Реддл бесцветным пятном так и стоял на своём смотровом посту. Лениво переведя взгляд на главный вход, он заметил стайку мальчишек, отделившуюся от него и быстрым шагом направляющуюся к углу здания. Знакомая каштановая шевелюра, голубой галстук сверкнул, вызвав привкус презрения — Том тенью заскользил возле них, без разрешения врываясь в хриплый юношеский смех, в брань, произносимую вполголоса; и да, здесь был он — высокий, широкоплечий, но щёки ещё по-детски пухлые, хоть над губой уже виднеется пушок.        — Что за идиотская мысль пришла к тебе в голову, Карл, — произнёс он надломанным голосом. Когтевранец по имени Карл хихикнул, доставая из кармана мантии пачку сигарет. Маггловских сигарет.        — Брось, Маркус, — ответил он. — Немного расслабиться нам совсем не помешает. И вообще, от тебя-то странно слышать об идиотских мыслях.        Маркус усмехнулся, сжал сигарету двумя пальцами, но тянуть ко рту не спешил. Скользкий тип, мелькнуло в голове у Тома. Ещё одна вспышка ненависти обожгла его нутро, магия заклубилась у кончиков пальцев, будто нашёптывая — давай, ты так давно не убивал, давай сделаем это… Реддл отмахнулся от своих размышлений, а Маркус ловко прикурил от маггловской зажигалки и затянулся легко, неторопливо.        — Не представляю, — снова открыл рот Карл, — как можно столько переписываться с этой занудой. У меня от одного взгляда на неё всё падает.        Он заржал, видимо, оставшись очень довольным своей шуткой. Том изучал лицо Маркуса — его рот снова искривился в подобие ухмылки.        — Что я слышу, Карл? Звучит как зависть. Но уже поздно — рыбка моя и она на крючке.        — Ага, сегодня все заметили, как она на этом крючке болтается. Смотрит на тебя щенячими глазками, меня лично вообще такое не возбуждает, — Карл стряхнул пепел со своей сигареты. — И я честно не понимаю, зачем столько сложностей, чтобы залезть к ней под юбку. В конце концов, даже с её однокурсницей, как её там — Браун, что ли?.. — было бы меньше проблем. Она вообще любому бы, вот Купер мне рассказывал в прошлом году…        — Мне не нужна её однокурсница, — ответил Маркус. — Я хочу именно эту девку. Она меня бесит. А пообщавшись с ней, я только убедился в том, какая она на самом деле жалкая. И вообще, сотня галеонов на дороге не валяется, Купер сомневался в том, что я с ней развлекусь — это он зря. А сейчас пойдём, — он щелчком пальцев заставил исчезнуть свой окурок. — Не то Флитвик хватится. — Маркус снова усмехнулся.        На этот раз усмехнулся и Том Реддл.

***

       Гермиона чувствовала себя по-настоящему счастливой, за последнее время это было состояние, по которому она успела соскучиться. Гриффиндорская спальня, в которую так не хотелось возвращаться, сейчас казалась такой тёплой, такой уютной и симпатичной — и как только она могла не хотеть ехать сюда, в свою школу? Гермиона, в порыве чувств даже отвесила пару комплиментов девочкам-соседкам, не покривив душой: они казались ей самыми, самыми красивыми, но на предложение Лаванды посидеть в комнате и посплетничать Гермиона всё же отказалась — хотелось ненадолго забежать в пару мест, а ещё она надеялась в коридорах встретить… Маркуса Белби.        Их переписка стала для неё полной, полной неожиданностью сначала, но сегодня уже казалась нормой — она умна и он умён, не удивительно, что Маркус всё-таки обратил на неё внимание, что она оказалась для него интересной. Они недолго обсуждали учебные предметы в письмах, совсем скоро когтевранец стал инициатором куда более личных тем и обсуждений, и Гермиона хоть и осторожно, но поддалась.        Конечно, он не был таким, как Том — кто вообще мог быть похож на него? — но что-то в Маркусе показалось Гермионе обаятельным, забавным и симпатичным. Он писал длинные письма, искренне интересовался её мнением, и с ним она чувствовала себя равной, она могла шутить и ответно смеяться его шуткам, чего с Томом Гермиона никогда не ощущала. С Маркусом она могла обсуждать что-то школьное, тогда как воспоминания Тома о школе остались в далёком-далёком прошлом и ценности для Гермионы сегодняшней представляли немного. Маркус Белби был реальным. Он был настоящим, ему было пятнадцать и сегодня, когда их взгляды встретились, что-то встрепенулось у неё внутри — она искренне улыбнулась ему и засветилась, когда в ответ получила такую же искреннюю улыбку.        Она считала себя умной. И она была уверена, что его сияющий взгляд не может, не посмеет обмануть. Тёплые карие на контрасте с холодными, чёрными глазами Тома — в одни она может смотреть без страха и стеснения, омут других же заволакивает её, делает слабее… Взъерошенный, с криво завязанным галстуком Маркус и Том — волосок к волоску, идеальная форма, плотно сжатые губы… Образы роились в её голове, и из мыслей её выбил голос, донёсшийся с другого конца коридора:        — Гермиона?.. — она обернулась — Маркус! Снова. Такой же взъерошенный, но галстук завязан нормально. Гермиона ощутила лёгкое волнение, пока он приближался к ней, а на его лице сияла широкая улыбка. — Привет, — просто сказал он. — Как ты?        Будто их разговор, начатый в письме, продолжился прямо сейчас — она забыла и о Томе, и о его глазах, она полностью отдалась реальности и впервые чувствовала себя её частью; она шла по коридору рядом с этим парнем, и головы поворачивались, чтобы взглянуть на эту парочку, и шёпот доносился со всех сторон, но ни она, ни Маркус не обращали на это никакого внимания. Он смотрел на неё с теплом во взгляде, и она отвечала ему тем же — да, может быть, сейчас всё наладится? Наконец-то она станет своей, сможет быть частью общества, которое так долго не могла понять. Она согласна на этого простого, обаятельного парня, и согласна на эту простую, обыкновенную жизнь. Она сможет сплетничать с Лавандой и Парвати, она поймёт, зачем нужно краситься и наряжаться, она будет хихикать над глупостями, а чёрный дневник — о, Том наверняка поймёт её, ей придётся жить в настоящем, а не в прошлом и не прошлым…        — Ну так что? Сегодня в полночь?        Гермиона осознала, что совсем потерялась в своих грёзах, но быстро вспомнила, что Маркус назначает ей свидание — первое, настоящее, нормальное свидание в её жизни — они будут смотреть на звёзды.        — Да, — сказала она. Голос прозвучал глухо. — Да! — вот так, чуть уверенней, и с улыбкой. Маркус тоже улыбнулся и повернул к гостиной Когтеврана, продолжая смотреть на неё, продолжая улыбаться. А Гермиона, ослеплённая, побежала к себе в комнату, совсем позабыв о том, что собиралась достать дневник из тайника и поздороваться с Томом.

***

       В половине двенадцатого коридором скользила тень. Это были шаги, но шаги, которых никто не слышал и не видел; он ступал подошвами хороших туфель, но не оставлял следов, для редкой души, встречавшейся на его пути, он был не более чем сквозняком, внезапно погладившим лицо и полы мантии. Том остановился так близко от этой троицы, что мог бы протянуть руку к чьей-то шее и сжать её, если бы захотел, если бы у него была такая нужда… Желание сделать это немедленно отозвалось внутри ноющим ощущением, ощущением тоски — он действительно так давно не убивал, что едва хватало сил сдерживаться. Но терпение. Терпение — это всё.        — Купер, сегодня ты станешь чуть дешевле, попрощайся со своими монетками, — Маркус был уверен в себе. Он облизнул пухлые губы, будто предвкушая. Волосы его были зализаны в подобие причёски, а мантию он сменил на просторную рубаху и простые серые брюки.        — Посмотрим, Белби, — прогнусавил Купер, когтевранец с таким же маниакальным блеском в глазах. С ними был Карл, и Том чувствовал, какие они все трое голодные по приключениям, по глупостям, на которые нарываются самостоятельно… — Ну ладно, наверное, уже пора. Давай иди, Маркус.        Белби покинул уголок, спрятанный среди коридора и тихо крался ко входу на Астрономическую башню. Из обрывков мерзких бесед, которые Том сегодня поглощал и от которых его тошнило, он понял их план: Маркус заманивает её на «свидание», склоняет к сексуальному контакту, на всё это смотрят его дружки, а потом Белби стирает Гермионе кусок памяти (он говорил, что уже делал это с другой девушкой курсом ранее), получает выигрыш в споре от Купера, и дальше либо продолжает развлекаться с Гермионой периодически, либо, если ему не понравится — а все трое были уверены именно в этом варианте — просто живёт дальше свою жалкую жизнь, сальным взглядом иногда посматривая на Гермиону…        Том снова ощутил вибрацию во всём своём теле, глубоко вдохнул и выдохнул. Он взмахнул ладонью и прозрачный, плотный купол окружил их: его и Белби, который, почувствовав что-то, остановился. Он обернулся вокруг себя, но Том не хотел, чтобы он мог его видеть — какую-то секунду он тешил себя выражением непонимания, растерянности на тупом лице, а ещё через мгновение прошелестел:        — Брахиабиндо.        Чёрные, тонкие, плотные верёвки появились из воздуха, хватая тощее тело. Когтевранец вскрикнул, пошатнулся и шлёпнулся на пол, а Тому захотелось сделать хватку крепче — Маркус захрипел, с ужасом осматривая своё тело, скованное невесть откуда взявшимися путами. Какое наслаждение доставлял ему этот хрип! И эти движения его тела, больше смахивающие на конвульсии, он извивался и напрягал плечи, стремясь освободиться, и теперь в его глазёнках отчётливо светился страх… Том просто стоял и смотрел. На рубашке Маркуса уже проступала кровь и крики его делались всё истеричнее.        — Маркус-с-с-с… — он проговорил это тихо, скорее прошипел, но мальчишка услышал, дёрнулся и замер, оглядывая пространство вокруг себя. Испуганный… Таким он нравился Тому гораздо больше. Как хотелось разрубить его на части этими верёвками, а куски его плоти отдать змее. Хотя — Том презрительно сморщился — возможно, змея не заслужила такой участи.

***

       Она два часа провозилась со своими волосами. Ресницы были непривычно утяжелены тушью, а губы всё время хотелось облизнуть — Лаванда нанесла на них блеск. Платье, одолженное у Парвати, уже сейчас казалось ей комичным, слишком тесным и слишком ярким — ещё этот кричащий принт в полоску… А туфли на крошечном каблуке! Гермионе казалось, что она шагает так громко — наверняка слышит вся школа. Она шла, тщетно успокаивая дрожь в коленях, а соседки по комнате обещали не ложиться спать, не дождавшись её. Она не рассказала, с кем и куда идёт, но Лаванда и Парвати поняли всё сами и снова у Гермионы в жизни случился какой-то нежный, девичий момент — втроём они собирали её на ночную вылазку, вместе выбирали наряд и причёску… Эти часы подготовки прошли в таком ярком и тёплом свете, что Гермиона снова отчётливо поверила в то, что в этом году всё изменится, наконец-то всё будет иначе.        Без пяти двенадцать она подошла к условленному месту и совсем не обиделась, что Маркуса всё ещё не было. Она уже сейчас воспитывала в себе терпимость — её папа тоже копуша ещё тот, и мама всегда терпеливо ждёт его, хоть и ворчит немножко… От такого сравнения Гермиона снова улыбнулась сама себе, быстро спрятала улыбку в ладонь, чтобы не выглядеть дурой, когда вот сейчас, через пару минут он появится, и наверняка подарит ей волшебную, незабываемую ночь.        Когда семь минут прошло, она присела на подоконник, и волноваться не спешила — мало ли что могло его задержать. Изучала носки своих туфлей с наколдованным к ним каблучком, что же, всё-таки симпатично получилось… Через десять минут Маркус не появился, и внутри у Гермионы стало чуть холоднее, но она была уверена — вот сейчас, сейчас он появится и каждая минута ожидания будет того стоить. Она думала, представляла, как он тоже волнуется, как нервничает, застёгивая рубашку (а может, он просто в футболке…), как спешит по коридорам к ней, стараясь не шуметь, и у него внутри тоже всё горит, переворачивается, и сейчас она его увидит — смешного, запыхавшегося, с объяснениями…        Через сорок минут он не пришёл. Гермиона собрала распущенные кудряшки в пучок, потому что они начали её раздражать. Рукавом полосатого платья стёрла блеск с губ. Ещё раз посмотрела на свои туфли — какая безвкусица. Она спрыгнула с подоконника, который полировала задом и решительно, хоть и со слегка подрагивающими губами направилась к себе в спальню. Что ж, завтра он объяснит, почему не смог вырваться, он подойдёт к ней прямо за завтраком и будет очень, очень сожалеть, а сейчас нужно подумать, что сказать девочкам, которые её, наверняка, ждут…        — Да, она торчала там сорок минут, вся напомаженная… Действительно думала, что я к ней приду…        Замерла. Остановилась, услышала, как бешено забилось сердце. Голоса доносились из тайной ниши в коридоре, она знала её, о ней когда-то рассказывал Том — если не знать, где она, ни за что не найдёшь. А ещё Том рассказывал, как можно спрятаться, чтобы из этой ниши тебя точно не заметили. В состоянии ступора Гермиона прижалась спиной к стене, она боялась, что гулкое сердцебиение не даст ей расслышать дальнейшие слова, она хотела этого, но Маркус сказал снова:        — Это тот случай, когда косметика и всякие заклинания вообще не помогают. Ей, наверное, надо просто поменять лицо.        — Или хотя бы зубы, — добавил кто-то. Маркус утвердительно промычал.        — Зато пудрить ей мозг было проще простого. Рот открывает, только и клади туда: ага, ты така-а-я интересная, ага, я тебя та-а-к понимаю… Хотя я вообще не читал её писанину, такая скука.        Гермиона превратилась в камень и срослась со стеной. Она не почувствовала, как грязная от туши слеза стекает по щеке, оставляя чёрный след, не ощутила она и боли от собственных ногтей, сильно впившихся в ладонь. Она и дышать на секунду перестала, и звук сердца, мешавший ей только что, куда-то исчез — она больше ничего не слышала.        — Ладно, ребята, спор был на то, что эта дура придёт и она пришла. Да ещё и в стрёмном платье. Так что, Купер, я победил, и гони сюда мой мешочек, а иначе…        Голоса удалялись. Она ещё могла услышать приглушённый смех, их возню между собой, и может ей показалось, но и монеты, звенящие в кожаном мешочке, она тоже расслышала. А потом сползла вниз по стене и слёзы заструились из её широко раскрытых, остекленевших глаз.

***

       Когда около двух часов Гермиона ввалилась в спальню, девочки действительно ещё не спали. Лаванда устало улыбнулась, стоило двери открыться, но секундой позже улыбка сползла с её лица. Парвати, готовая была крикнуть нечто вроде «ура!», захлебнулась собственным голосом, вовремя замаскировав это под кашель. Гермиона молча прошла мимо них, с туфлями забралась в кровать и задвинула полог. Лаванда посмотрела на Парвати и покачала головой, Парвати в ужасе приложила ладонь ко рту, они, не проронив ни слова, погасили свет и улеглись в свои постели, прислушивались: плачет ли?        Она не плакала. От гермиониной кровати исходила звенящая, густая тишина. А ещё через какое-то время по мановению чьей-то бледной ладони и Лаванда, и Парвати уснули крепким сном, а он отодвинул полог, наткнулся на её горящие в темноте глаза и произнёс:        — Я почувствовал, что с тобой что-то не так.        Гермиона, увидев Тома, всхлипнула, а потом зарыдала в голос, скукожившись в клубок. Она знала, что он набросил чары и что никто, кроме него самого, её не услышит. Том опустился на краешек её постели, протянул руку — там, где она прошла сквозь её волосы, она почувствовала холод.        — О, Том… — прошептала она.        — Тш-ш-ш… Ну ничего, Гермиона… Ничего.        Он снова провёл рукой вверх-вниз по её прядям, и ей показалось, что «прикосновение» стало теплее, а ему — что он ощутил, насколько они сухие, и шершавые, и… мягкие.        — Ничего, Гермиона, — сказал он. — Я с тобой. Я рядом.

***

       Когтевранец Маркус Белби, чья память слегка изменилась за последние часы, лежал в своей постели и смотрел в потолок. Единственное, о чём он думал: как же он глупо поступил, ввязываясь в этот спор с Купером, ведь Гермиона Грейнджер действительно ему нравилась, но лучшего способа приблизиться к ней он так и не нашёл. Дурацкий Купер с его дурацкими идеями. Он вообще не помнил, зачем они всё это натворили и что делали в этом коридоре час назад.        Единственное, что он знал: Гермиона Грейнджер действительно ему нравилась. Но, наверное, нужно было что-то сделать иначе. Только вот что?..