Птичка

       Полночь. На крыше Астрономической башни, куда Гермиона добралась с большим трудом, стоять ей не нравилось. Ей совсем не нравилось здесь быть. Прохладная, недружелюбная ночь; несколько непослушных прядей выбились из пучка, в который она собирала их небрежным, нервным движением подрагивающих рук. Она не хотела идти. Или хотела? Колени у неё дрожали, кровь приливала к лицу горячими, ощутимым волнами. Она не хотела идти, но не допустила мысли о том, чтобы не явиться. Она не хотела здесь быть, но и не быть здесь не могла.        На ужин вместо еды у Гермионы был «Ваддивази», пущенный прямо в лицо кем-то из слизеринцев. А может, это вовсе был не слизеринец — она не присматривалась. Кусок в горло всё равно не лез, и даже злиться ей мешала дрожь во всём теле, Гермиона молча взяла сумку и покинула Большой зал. Попыталась было скрыться в библиотеке, но едва ли не впервые родные ранее стены душили её, напоминали о том, что именно здесь она его — нащупала, встретила, обнаружила, нашла — обрела, и ноги снова унесли прочь, мерить торопливыми шагами замок, сегодня казавшийся особенно большим, чужим, холодным и равнодушным к кому-то вроде неё. К кому-то, не принадлежавшему ему, не обладающего правом касаться мрамора и камня, дотрагиваться до шершавых стен и поцарапанных кое-где перил. Она, ошибка уравнения, удивлялась: почему я здесь? Зачем? Никто не был ей рад, никто не был весел при её виде, и только магия, наполнявшая её с макушки до пят, протестовала, сердито клубилась вокруг ладоней, свирепо потрескивала в волосах.        Когда время пришло, гул мыслей в её голове сменился пустотой. Пустотой покорной, парализующей. Пустотой не спокойствия, но тревоги. Пустотой смирения и страха. Пустотой слуги, не ведающего смелостью отказать. На ватных ногах она шла, не разбирая дороги в полутьме, на ватных ногах перешагивала ступени и всё нутро её обострилось в панике обнаружения, и где-то глубоко, очень-очень глубоко она чувствовала тонкое, неуловимое желание быть пойманной, остановленной, наказанной. Как бы свободно вздохнула она тогда, как бы спокойно спала!.. Что-то внутри так чувствовало эту ночь, так громко звучали её шаги, так чётко она осознавала каждое своё движение, будто тело просило её не идти туда. Будто за каждым сантиметром, приближавшим её к крыше башни, крылось страшное, непоправимое, чёрное. Что-то давало ей последний шанс не явиться, остановить поступь, тряхнуть головой, сбрасывая наваждение, выйти из дурманящего тумана и вернуться в кровать, где ей сейчас было самое место.        Гермиона ощущала, что совершает действие, которое изменит всю её жизнь. Редкому человеку удавалось ощутить нечто подобное, редкий человек отследит в себе это и заметит, и поймёт. Но она всё шла, послушно, шла как сомнамбула, и магия внутри её извивалась в экстазе. Это магическое, что было в ней, это сильное и природное трепетало от счастья. Её сила тянула её наверх, но маггловская ипостась молила остановиться, повернуть назад.        Она шла. И ветер встретил её без приязни, могучей волной едва не сбив с ног. Гермиона сглотнула ком в горле, огляделась — пусто. Полутемно. Ей хорошо слышно было, как колотится её сердце, так это было сильно, что Гермионе было больно. Уши снова заволокло шумом и невольно она подумала: Мерлин, да я сейчас потеряю сознание, но стоило чёрному сгустку дыма стать человеком, Гермиону наполнила кристальная, звенящая ясность.        Он остановился на самом краю крыши, всё ещё нереально подёргивающийся в чёрной дымке, но с каждым своим движением становился всё более осязаемым. Волосы не были так элегантно уложены, как раньше, в его школьные времена — теперь они свободно лежали тонкими прутьями, и Гермиона не могла не отметить, что это его вовсе не портило. В темноте она едва ли заметила почти невидимую проседь в них, но позже, много позже и при других обстоятельствах она изучит каждую белую отметину, и будет касаться — пальцами, губами…        Не был он так же и фарфорово-бледным, кожа лица его сделалась сухой и чуть смуглой, как у человека, долгое время жившего под палящим, убивающим солнцем с одной стороны и мертвенно-солёным морем с другой. Сейчас Гермиона этого ещё не знала, но годы спустя его лицо расскажет ей о многом — о пустынях, где он жил; о ветрах, высушивающих его губы и скулы; о злости, селившийся в жёстких морщинках вокруг глаз; о людях, один лишь взгляд на которых навечно поселил гримасу презрения на его лице.        Стоило ей выхватить его взгляд в темноте — чёрный, горящий — она замерла на месте, приросла ногами, не смея пошевелиться, не смея даже сделать вдоха, пока он не позволит. Его глаза полностью завладели ею, и этот блеск будет преследовать её вечно — но она пока ещё об этом не знала.        Том шёл к ней спокойным шагом, но для Гермионы время растянулось, словно жвачка, словно уже много часов она ждёт его и наблюдает за ним, и считывает всё-всё — его чёрное одеяние, развевавшееся внизу, и чёрные перчатки, и блестящие в темноте пуговицы сюртука, и тонкую, длинную палочку, которую он небрежно вертел в руке, ни на секунду не пряча ни в рукав, ни в карман. И первая минута их встречи была наполнена густым молчанием, и она широко распахнутыми глазами изучала его лицо, всё так же не дыша, а его губы тронула кривая, снисходительная усмешка.        Тонкие губы, у левого уголка пересечённые паутинкой шрама, приоткрылись в сухом, шелестящем:        — Г-Гермиона.        Она вряд ли могла когда-нибудь, сейчас или позже, осознать, что он хотел сказать совсем другое слово, начинающееся на ту же букву, что и её имя. Ни в близком, ни в далёком будущем Гермиона этого не вспомнит и не поймёт, для неё Вселенная сжалась в одну только точку и в одно только слово, первым слетевшим с его уст. «Гермиона» — и там было всё. Для неё это было всё. Если ещё мгновение назад она почти готова была вернуться спать в своё девичье гнездо, забыть всё, начать заново, то теперь Гермиона скорее забыла прежнюю себя, в чьей голове и душе ещё оставалась толика сомнения. Сейчас, после того, как её имя прозвучало в этой ночи, внезапно ставшей жаркой и душной, для неё всё изменилось.        Он смотрел на неё долгим, липким, изучающим взглядом, словно кот наблюдает за мышью — игриво и настороженно, и кошачья лапа столь велика, столь сильна, что мышь застыла, заворожённая. И рада она была бы бороться, или хотя бы обрести голос, чтобы ответить ему, чтобы не быть такой ничтожной, такой слабой и мелкой — но она не могла.        И магия, засветившаяся, казалось, в самих её венах, ответила Тёмному Лорду со всей горячностью, со всей радостью преданного раба, воссоединившегося со своим повелителем, и он, конечно же, прекрасно это почувствовал. Гермиона склонила голову — будто легкий кивок приветствия, как заведено у людей, на самом же деле — первый её поклон ему, первое смирение перед его мощью, которую она ощущала всеми фибрами. Рука в чёрном перчатке поднялась, потянулась к её лицу, будто он хотел коснуться, и она застыла, замерла, внутри затрепетало всё от того, как ей этого хотелось, но Том не дотронулся до неё, вместо этого она услышала странный шум, а потом резкий шлепок. В его руке была невесть откуда взявшаяся метла.        — Здесь мне оставаться нельзя. Летим.        С ужасом Гермиона осмотрела метлу — ещё ни разу она не сидела на ней, полёты на мётлах не давались ей совсем, и мадам Крюк, по нежному и сочувствующему увещеванию профессора МакГонагалл, ставила Гермионе отметки с натяжкой, просто за то, что она приходила на уроки и стояла там, наблюдая за полётами других. От его взгляда это не укрылось, тонкая бровь взлетела вверх. Вопроса он не задал, но и так всё было понятно. Она снова ощутила себя просканированной его глазами.        — Ах, да, — молвил он. — Я помню, ты рассказывала, что не летаешь.        Вряд ли это могло что-то изменить. И это ничего не изменило. Быстрое движение, и он уже оседал метлу, и Гермиона поняла — выбора у неё нет.        — Я не позволю тебе упасть.        «Я не позволю тебе упасть, ведь ты мне ещё нужна», подумал он.        «Я не позволю тебе упасть, ведь ты мне так важна», показалось ей и с большой осторожностью, с бьющимся сердцем она перекинула ногу, тяжело сглотнула, прощаясь с твёрдой землей, а потом спиной ощутила его прикосновение, его присутствие. Он был так реален. Её воображаемый друг, их первая встреча, её первый полёт на метле. Всего этого было так много, но Том не давал возможности смаковать каждый момент, чувствовать его и решать, хорошо ей или нет — через секунду они взмыли в небо, холодный и резкий поток воздуха сбил её, заставив прочно прильнуть спиной к его груди.        Так случилось объятие, о котором она мечтала и грезила тайно, пыталась прочувствовать в своих снах, на деле же оно оказалось вовсе не таким чувственным и романтичным — Гермиона боялась от него отлепиться, боялась пошевелиться и совсем потеряла голову от ощущения высоты, а его тело действительно окружало её тело, но только потому, что она оказалась совсем бестолковой и даже не могла нормально держаться за древко. Едва ли она понимала, что летит, едва ли ощущала восторг, когда почувствовала морскую соль — глянув вниз, Гермиона чуть не отключилась: чёрная гладь воды прямо под ней, неосознанно (или осознанно?) она прижалась к нему так сильно, будто хотела слиться телами. Реддл сцепил зубы — так лететь было совсем неудобно. Откровенно говоря, Гермиона здорово мешала ему, поэтому полёт был таким неровным и рваным, с толчками и вибрациями. А ещё её волосы, разметавшиеся на ветру, хлестали его по лицу и даже оказывались во рту.        Спустя десять минут, казавшимися Гермионе самыми кошмарными в её жизни, они очутились на скалистом, прямо-таки опасном утёсе с пещерой, стоявшей на самом краю. Том соскочил с метлы первым, а ноги Гермионы так дрожали, что она едва не сорвалась с края. Внизу шумела вода. Он слегка придержал её, но она даже не заметила — всё перед глазами вертелось. Его спина исчезла в темноте — он скрылся в пещере. Сделав над собой усилие, она пошла за ним.        Это было просто место, надёжно спрятанное от чужих глаз, с помощью магии пещера расширилась внутри, была светлой и тёплой, и пропитанной его энергией. Она почувствовала это сразу, как вошла, она даже ощутила запах, его запах — как скала, напитанная морскими брызгами. Так здесь пахло — резко, жёстко. Пахло силой.        — Присядь, — велел он и одним движением руки сотворил кресло. Гермиона опустилась в него почти без сил. Том остался стоять, он больше не смотрел на неё, вернулся ко входу и делал движения палочкой — видимо, проверял наличие чужих следов или дополнительно маскировал их нахождение здесь.        — Так… Всё-таки вышло, как ты хотел.        Едва она произнесла это своим охрипшим голосом, как тут же пожалела о сказанном. Конечно, всё получилось, это же очевидно! Том обрёл тело. Она только что чувствовала это как нельзя лучше.        — Да. Всё вышло даже лучше, чем я планировал. И не без твоей помощи.        Да, она помогла ему. Он научил её, как заколдовать Кубок — и у неё получилось с первого раза. Она подсунула Гарри Поттеру книжку о водорослях — так велел ей Том. Она же будто невзначай рассказала о ванной старост Лаванде Браун, а та растрепала всё Рону Уизли, а потом уже… Гермиона и представить не могла, что такие мелкие, незначительные поручения приведут к тому, что Хвост сотворит нового Тома Реддла, ещё лучше «прежней версии» — этому Тому было тридцать пять лет и он был дьявольски, невыносимо красив. В тёплом свечении пещеры Гермиона могла ясно это видеть. Здесь же она нашла в себе смелость взглянуть в его глаза открыто, почти не дрожа при этом, и он снова усмехнулся ей — едва-едва.        — Я здесь как раз за этим, — хрипло сказал он. — Поблагодарить тебя.        Неловко ей было сидеть, когда он стоял. Но Тому доставляло удовольствие глядеть на неё так, сверху вниз, ещё раз убеждаясь в том, до чего она незначительна, до чего мала. Но волны, волны магии внутри неё — при правильном обучении они будут сбивать с ног, они смогут сносить всё на своём пути. Они смогут убивать.        — Спасибо тебе, Гермиона Грейнджер.        Он насмешливо склонил голову в полупоклоне, она на секунду задумалась об искренности его благодарности, но потом выпалила необдуманное, жаркое, неосознанное:        — Обнимименяпожалуйста.        Он слегка нахмурился. Взмолился внутри себя. Плюнул бы в сердцах на землю, а после отсёк бы ей голову одним движением руки — но пока нельзя, не сейчас. И к тому же — он действительно был ей обязан. Совсем немного.        Сделал вид, что не расслышал.        — Что, прости?        — Обними меня, пожалуйста.        Она замерла в ожидании. Она осмелилась, потому что давно ждала. Давно хотела. Всё, что ей было нужно — нормально коснуться его, ощутить человеческое тепло, крепость его тела не в кошмарных условиях невесомости. Она рисовала во снах, как будет раскрепощённой и игривой с ним, как будет смеяться, запрокидывая голову, как он сам захочет дотронуться до неё — ведь он так же должен был желать этого после стольких лет их дружбы…        — Конечно, — снова его хриплый шелест. — Конечно, Гермиона.        Более странной просьбы Том Реддл никогда не получал. Обычно его молили о пощаде, а ещё чаще он слышал «убей меня». «Обними» — никогда.        Неловко поднялась с кресла. Он сделал шаг навстречу, между ними миллиметр. Он глубоко вздохнул и притянул её к себе порывисто, поджав губы — так обнимают нелюбимых родственников, поздравляя их с именинами. Гермиона прильнула к нему всем телом, вкладывая в это прикосновение всё самое сокровенное, самое живое и трепещущее внутри, самое спрятанное и теперь извлечённое наружу — она обнимала единственного друга, единственного человека, которого обрела на нелёгком жизненном пути, не считая родителей, конечно. Широко растопыренными пальцами она впилась в его спину, прижала щеку к плечу доверчиво, глубоко вдохнула его запах — ветра и тьмы. Закрыла глаза, обрекая себя на черноту и оттого сжала его ещё крепче руками.        Том почувствовал нечто странное. Нахмурившись, он чуть ощутимее обвил её, притянув к себе, и действительно — его сила среагировала на это прикосновение, на это соприкосновение с грязнокровкой. Он безошибочно определил мощный толчок в собственном теле, и он точно знал, чем он вызван. Когда Гермиона сильнее прижалась к нему, вибрации захватили их обоих, но она приняла это за чувство, а он — за странный сигнал, о котором ещё предстояло подумать.        Поддаваясь порыву, но не отпуская контроля, Том Реддл чуть опустил подбородок, касаясь им волос, так мешавших ему мгновение назад и оказавшимися такими… Такими мягкими сейчас. Ощущения внутри него продолжали реагировать, его магия отзывалась на её магию, роднилась с нею. Прежде чем отпустить её, он прижался щекой к её макушке, рука в перчатке легко пробежалась по девичьему плечу, чуть погладив, вторая слегка проехалась по спине вверх до шеи и оказалась у неё в волосах. Он замер, словно зверь перед прыжком, отметив в себе новое, неприятное: он хотел снять перчатку, чтобы дотронуться до этой несуразной гривы, наиболее подходящей воспитаннице факультета Гриффиндор. Но это было уже слишком.