Птичка

      Застыв на краю крыши, Гермиона ощущала, как её сердце перестало биться. Тишина нутра ошеломляла и шокировала, она редко, но дышала и каждый вдох и выдох оказывался свистом, блуждающим в грудной клетке, животе… Со стороны её было не узнать — точно ведьма, в самом нелестном смысле этого слова, маггловского слова, презрительно-кривого: разметавшиеся волосы, налипшие на мокрый от пота лоб, горящие глаза и щёки, безумный взгляд совсем не детских, совсем не девичьих глаз. Гермиона с ужасом наблюдала, как Юстас Бёрк, скорчившись, лежал на сырой крыше напротив неё, а рука Гермионы, рука с палочкой была направлена прямо на него. Очень прямая, белая рука. Она не дрожала.       Зато Юстас, содрогаясь всем телом, не без труда поднял голову. Кровь блестела на тёмном лице, кровь полилась изо рта, стоило ему раскрыть его. Вместо слов — хрип, Гермиона, как пленница своего застывшего, бесполезного тела, смотрела в его глаза и чувствовала, как от ужаса шевелятся волосы на голове. Она затряслась и покрылась каплями пота в один момент, дышать стало так больно, что она готова была заплакать. Гермиона постаралась вдыхать меньше и реже. Глаза застилала пелена.       — Гх-хх-х-х…       Это было всё, что он смог сказать. Их глаза на мгновение встретились ещё раз и это было долгий, внимательный взгляд.

***

      А потом она вскакивала в ужасе, задыхалась и давилась волосами, лезшими в лицо. От этих жутких снов, преследующих её последний месяц, Гермиона просыпалась в поту, прикладывала ладони к горящим щекам, векам, прислушивалась к сонной тишине её спальни и убеждала себя: это сон, это сон, это просто сон… Сегодняшняя ночь исключением не стала. По состоянию луны она поняла, что заснула всего лишь на пару часов, прежде чем кошмар разбудил её вновь. Её кровать надёжно защищена магией, так что Гермиона могла позволить себе многое в постели, например, кричать из-за ужасных снов, в которых она наставляет палочку на своего единственного и уже умирающего друга.       Она зажмурилась. Глаза жгло. Вновь посетила мысль о зелье, позволяющим спать без сновидений, и она вполне могла бы достать ингредиенты и сварить его без чьей-то помощи, но Гермиона дала себе месяц — четыре недели, из которых она спала нормально несколько дней. Четыре недели ужаса, разбитого лица Юстаса, на которое Гермиона теперь не могла смотреть в реальной жизни, четыре недели странных взглядов профессоров и однокурсников, потому что Гермиона откровенно сдавала позиции. Она слабела. Бёрк, замечавший всё это больше других, награждал Гермиону многозначительными взглядами и краткими записками, содержавшими в себе один основной вопрос: что с тобой?       — Прости, Юстас, не сейчас…       Она пыталась улыбнуться, выдавить из себя улыбку, а потом неслась прочь по выдуманным предлогам или вовсе без, оставив его в недоумении. И Гермиона понимала, что дальше так не может продолжаться, но обсуждать свои высасывающие силы сны с Юстасом она не собиралась. Единственный человек (или не совсем человек), с которым она хотела бы поговорить, уже несколько месяцев не появлялся в её поле зрения.       — Он тебе ничего не должен, — угрюмо и зло шептала она сама себе. Она сердилась на него. Она сердилась на себя. Она сердилась на всё вокруг и очень хотела уснуть, забыться, выспаться и посвежеть, но каждая попытка заканчивалась мокрым лицом (пот или слёзы? или и то, и другое), пылающими глазницами, а иногда носом шла кровь и тогда Гермиона чувствовала себя особенно плохо.       Она думала наведаться в больничное крыло, пожаловаться и списать всё на нагрузку перед экзаменами (близилось Рождество и конец семестра), но отчего-то ноги не шли. Гермиона сделала лишь одно — написала письмо родителям, сообщив о том, что на каникулы останется в школе. Что-то внутри подсказывало ей, что встреча с семьей не поможет сейчас, и понемногу созревающая взрослость учила её паузам, даже если их приходится брать в общении с самыми близкими людьми. Она доверилась себе и своему убеждению, что так будет лучше. Она закрылась от мамы с папой, от Юстаса, от обычной своей книжной терапии и стала похожей на тень, блуждающую по стенам.

***

      Она тосковала по нему. Днём меньше, сильнее — ночью. Сильнее, когда сон не шёл, но она мечтала уснуть, жаждала уснуть не для того, чтобы выспаться, чтобы дать измученному телу и мозгу отдохнуть, а для того, чтобы вместо кошмара, хотя бы один, один раз приснился он. Ей казалось, она чувствовала его запах — замша его плаща, кожа его мантии, дерево его палочки. Даже холод его рук превратился для неё в запах. Каждая черноволосая голова в школе напоминала ей о нём, она думала, что много лет назад он так же сидел за этим столом, его пальцы так же касались этой старой, ветхой книжки, он так же смотрел на профессора, как она сейчас. Может, он сидел на том же стуле, что и она сейчас? Может.       Иногда она представляла, что сейчас он может её видеть. Что он тоже думает о ней. Тогда она выпрямляла спину, позволяла волосам небрежно упасть на лицо, стекленела глазами… Через пару мгновений отряхивалась, потому что от себя становилось противно. Два месяца. Два месяца она его не видела, два месяца она пальцами гладила дневник, не решаясь нарушить тишину, не зная, зачем она могла бы это сделать.       Иногда она мыслями ускользала с лекций, рисуя себе невообразимое, страшное, несбыточное, но трепетное и тёплое, дрожащее: как бы она могла коснуться его волос однажды, как бы он обнял её, прижимаясь всем телом, как бы спал головой на её коленях, а она бы сидела, долго-долго, не шевелясь… Эти картинки были стыдными, но… Но.       Гермиона ненавидела себя за это. Она слабая. Она глупая. Она ожидающая. Глубокой ночью она прятала дневник в тумбу, рывком поворачивалась на бок, чтобы наконец-то уснуть, и внутри себя надеялась: пожалуйста, хотя бы сегодня… Приснись хотя бы сегодня…       Но снился тёмный лес, снилась свежая соль ночи, снилось, что она бежит босиком по камням, что она убегает, что нутро горит от боли и она прижимается спиной к дереву, и она совсем одна и никто не придёт… Большой чёрный пёс гонится за ней, она слышит звук его жаркого дыхания, она дрожит от страха. Гермиона порывисто просыпается и слёзы снова заливают её лицо. Она хватает дневник, она придумала повод, она поинтересуется у него, как избавиться от снов, что приготовить и выпить, чтобы никогда ничего не снилось, он точно это знает, он поможет, да, да… Страницы гладкие на ощупь. Пахнут мускусом и удом. Она трогает их ещё пару мгновений, а потом прячет тетрадь снова.       Она справится. Она справится, справится, справится… Гермиона смотрит на часы. Первое занятие начнётся через два часа.