Птичка

      Юстас Бёрк был старше Гермионы на один год и учился на Слизерине. Они познакомились случайно, одним поздним вечером четвёртого курса, когда с момента встречи Тома и Гермионы прошёл месяц. Она попыталась было пробраться в Запретную секцию, потому что хотела заглянуть в одну особенную книжку… Гермиона не хотела признавать себе, но она скучала по Тому. Скучала и понимала, что ничего не может с этим сделать, он сказал ей, что очень занят и она понимала, чем. Ей было пятнадцать. Она считала, что всё понимает. Она с гордостью хранила свою маленькую, тёмную, темноволосую тайну. Раздувшаяся от собственной важности Гермиона наткнулась на невидимое нечто в темноте, прежде чем смотрительница выставила её вон. Ещё раз покосившись на странное, пустое, но сбившее её с ног место, Гермиона пожала плечами — что ж, когда-нибудь она прочтёт то, что хочет прочесть. Возможно, проще всего будет попросить пропуск у кого-нибудь из профессоров. Возможно, как раз завтра она этим и займётся…       — Эй! — прямо посреди коридора появилась голова в очках. Гермиона замерла, руки сжались в кулаки. Она узнала голову, это был слизеринец, которого Гермиона иногда видела в Большом зале. Голова постепенно превратилась в тело, облачённое в зелёную мантию, и с удивлением девушка осознала, что он снял с себя что-то блестящее, молочно-белое. Оно находилось в его руках и скрывало их. Делало невидимыми.       — Так вот что это было! — поняла она. — Это ты толкнул меня только что. Там, в библиотеке.       — Не совсем «толкнул». Я случайно наткнулся на тебя, — он говорил это честно, как будто бы, глядя на неё прямо и безо всякого слизеринского презрения. Он был темнокожим, невысоким, носил очки в чёрной оправе и обладал большими, блестящими глазами, которые простодушно взирали на Гермиону.       — Что это у тебя? — она кивнула на блестящую вещь в его руках. Юстас слегка покраснел, что мило смотрелось на его темном лице. Он опустил голову, неловко сжимая штуку в руках.       — Это нечто вроде мантии-невидимки. Слышала о такой? Конечно, ты слышала. Ты лучшая ученица на курсе.       Это не звучало, как лесть. Он сказал это очень прямо и очень просто. Гермиона зарделась, но виду не подавала.       — Я попытался воссоздать её сам. Но у меня не совсем получилось. Она должна быть другого цвета и обязана полностью скрывать человека, надевшего её. А я в этом плаще выгляжу серым пятном, которое, к тому же, рябит.       — Я этого совсем не заметила, — заверила его Гермиона и не кривила душой: она вправду удивилась, когда наткнулась на странно твёрдый воздух.       — Я просто успел отскочить за книжный стеллаж, — вздохнул Юстас. Она ещё раз покосилась на мантию и её захлестнуло чувство восторга.       Так они и познакомились. Юстасу, как и Гермионе, не хватало общения. Гермиону просто не принимали, а Юстас, несмотря на статус крови и принадлежность к знатному роду, не был фаворитом даже среди своих «змей». Он объяснял это тем, что он «просто другой». И Гермиона его понимала. Его предки были целителями в больнице Св. Мунго, а отец и отец отца, и отец деда служили тёмным магам. Бёрк-старший был одним из последователей Тома Реддла до его падения.       — Отец, он… Стар и болен, — тихо сказал Юстас однажды. Они шептались в библиотеке. — Но… Он всё ещё ждёт его возвращения. Он уверен, что Вол… Тёмный лорд вернётся.       Гермиона сглотнула. Получилось громко. Юстас закивал, мол, да — он стыдился своей семьи, стыдился того, к кому и чему они были причастны. Стыдился носить имя своего отца.       — Семья Малфоя… Нотта… Крэбба и Гойла, они ведь тоже… — Гермиона замолчала. Бёрк горько усмехнулся.       — Они другие, Гермиона.       Дед Юстаса создал подпольную организацию «Р», где участниками были только тёмные маги и их приспешники. Они славились своими «проклятыми хранилищами» и были ответственны за множество происшествий во время Первой войны. После победы Ордена Феникса организация продолжала существовать, пока их не переловили и не упекли в Азкабан. Точнее тех, кто остался жив.       — Мой отец почти сто лет работал целителем. Не понимаю, как он… Ему повезло, потому что они нашли его старым и почти сошедшим с ума. Тёмная магия повредила его мозг и тело.       — Тогда чем ты занимался в Запретной секции в тот раз, Юстас? Кажется, ты хочешь быть от всего этого подальше.       Он замолчал. Чёрные волосы падали на лоб, пока он не оправил их нервным движением руки.       — После школы я хочу быть целителем, — Юстас сглотнул. — Несмотря ни на что. И сейчас я уже хочу знать, как можно помочь волшебникам, напитанным тёмной магией, жить дальше. Возможно ли излечить их от этого. Возможно ли… Помочь моему отцу прийти в норму.              Тяжёлое молчание сгустилось вокруг них. Гермиона не знала, что сказать. Она пробиралась в секцию, чтобы побольше почитать о тёмных заклинаниях. Она была гриффиндоркой и её тянуло к тьме. Юстас пришёл спасать своего отца, бывшего Пожирателя. Он был слизеринцем. И хотел держаться от всего этого подальше.       Гермиона сглотнула. Попыталась придумать, что можно с этом случае сказать и не придумала ничего. Странное единение окружило их — оба были чужаками на своих факультетах, оба не нашли друзей; и Юстас, и Гермиона обладали незаурядными данными в обучении, но и это не приносило большой радости.       Гермиона внезапно улыбнулась, вспомнив кое-что.       — Год назад, это ведь ты превратил Крэбба в стаю птиц?       Бёрк отчаянно покраснел. Девушка ободряюще улыбнулась ему снова, всем своим видом показывая, что не осуждает его.       — Помнишь, что случилось между мной и Пэнси? — он кивнул. Смущённо улыбнулся. Его неловкость прошла.

***

      В общем и целом Гермиона могла бы довериться ему. Они и правда были очень похожи, и спустя несколько недель такой тайной дружбы она почувствовала, что ей живётся гораздо приятнее, чем раньше. Каждую ночь она скрывалась в своей постели, отгородившись от мира и водила пальцами по чёрной обложке, не решаясь открыть, не решаясь что-либо ему написать. Несколько долгих мгновений она гладила и рассматривала дневник, в деталях воссоздавала всех их встречи в своей голове, все разговоры, оживляла его образ и отчаянно желала, чтобы и сегодня ночью он приснился ей, чтобы хотя бы издали увидеть его ровный стан, чёрную россыпь волос, почувствовать, как магия вокруг него ощутимо становится ароматом — густым, терпким…       Она и не заметила, как целиком погрузилась в свою фантазию, как образы стали чётче и резче, как она уже не просто представляет его волосы — но свою руку в его волосах. Немыслимое чувство, он никогда не позволил бы ей, да и она никогда бы не осмелилась, но… В мире за её закрытыми веками возможно было всё. И Гермиона, осмелев, пошла вслед за своей фантазией, и почти смогла ощутить, какой он шероховатый, холодный даже на ощупь, и какой бы при этом отстранённый был у него взгляд… Одной рукой она продолжала касаться обложки дневника. Дыхание участилось и Гермиона явственно почувствовала пламя внутри себя, пламя, в отчаянии искавшее выход.       Она продолжала мысленно дотрагиваться до него, до бледной, фарфоровой кожи, и её свободная рука метнулась к горячим губам, уже покрасневших от укусов; скользнула вниз по шее — стоило Гермионе представить, что это его рука, как с губ сорвался приглушённый стон.       Она крепче сжала дневник одной рукой, а вторая уже забралась под свободную футболку и нащупала мягкую выпуклость груди. При этом Гермиона отчётливо, отчётливо ощущала на себе его взгляд, она не открывала собственных глаз, но чёрные глаза Тома будто смотрели на неё изнутри — немигающие. Гермиона нежно водила пальцами, задевая соски и между ног ей стало так горячо, что хотелось кричать. Она сдерживала себя всеми силами, выгнула спину и сжала ноги что есть мочи, но вдруг почувствовала, что чья-то властная рука снова их развела в стороны.       — Не открывай глаз, — хриплый шёпот прямо на ухо. Её пробила дрожь. Это был Том. Гермиона замерла от страха и смущения, щёки заалели от стыда. Она захотела опустить футболку, но он не позволил, напротив — его прохладные пальцы скользнули по её животу, рёбрам… Гермиона вся покрылась мурашками. Она пыталась успокоить себя, привести в норму, но это прикосновение ещё больше распалило её, а ещё темнота, из которой он ей не позволил выйти — она только сильнее зажмурилась и всецело отдалась ощущениям.       Его пальцы ощущались легко и без давления, он добрался до тазобедренных косточек, очертив и их тоже, а потом всё замерло. Внутри себя она с дрожью ждала того, что может случиться дальше, но когда он остановился, почувствовала… разочарование. Какую-то секунду она раздумывала, можно ли уже открыть глаза, в конце-то концов, она была бы рада и просто его увидеть. Но потом почувствовала, как он касается её волос, сначала прядок у лица, и это такое вдумчивое, медленное движение, что за секунду Гермиона вспыхнула с новой силой. Большим и указательным пальцем Том растирал её пряди, скользил по очертанию кудри, и вторая его рука так же медленно поглаживала её низ живота.       Она снова выгнулась — концентрация чувств внутри была так высока, что Гермиона не выдержала и простонала. Она ощущала себя липкой, до ужаса влажной и если бы была в здравом уме, непременно бы стыдилась этого, но… Но не сейчас. Не сегодня. Когда он большим пальцем надавил на чувственное место между складками, она зашипела. Рука Тома, секунду назад так нежно гладившая её волосы, резко сжала их на затылке, и в то же время он медленно и легко погрузил один палец в её мокрое лоно. Она задышала быстро-быстро, она позволила ему удерживать себя в неподвижности и во мраке, она ощущала каждое его движение и при этом понимала — он максимально осторожен. Наверное, он и так догадывался о её девственности, а сейчас тем более убедился в этом, так что его движения, хоть и были взрывающими мозг и тело Гермионы, оставались неглубокими, поверхностными.       Разрядка произошла быстро. Она издала протяжный стон и обмякла. Его рука выпуталась из её волос, через мгновение и вторая выскользнула из девичьей влажности. Гермиона, всё ещё не успокоив дыхания и находясь в экстазе, придававшем странную смелость, прошептала:       — Поцелуй меня, Том. Поцелуй меня, пожалуйста…       Она желала этого. После того, что сейчас с ней произошло, она желала только этого. Приоткрыв искусанные губы, Гермиона внутренне замерла — ожидание было слишком долгим… Ей показалось, что он действительно склонился над ней, потому что запах стал ощутимее и она как будто услышала его дыхание ближе к себе.       — Спи, Гермиона… — донесся шёпот. Её губы остались нетронутыми.       И Гермиона провалилась в долгий, спокойный и дарующий отдых сон. А проснувшись наутро, она ничего не помнила.