Птичка

      Она не помнила, как добралась до своей комнаты. Она не помнила вообще ничего. Она ничего не понимала. Кровь, чужая кровь ощущалась везде: на волосах, на лице, даже на ресницах.       — Гермиона, ты испугалась? — его голос. Голос, который она три месяца мечтала, жаждала услышать, сейчас был самым ненавистным звуком. Бежать, бежать отсюда…       — Брахиабиндо! — тёмные верёвки, вырвавшиеся из его палочки, опутали её тело, сковали его. Она плашмя упала на землю лицом и слёзы перемешались с грязью на её лице. Жалкое зрелище. — Куда ты бежишь? — прошипел он властно, и в том шипении отчётливо слышалось «как ты смеешь бежать от меня?».       — Пожалуйста, пожалуйста… — пожалуйста — что? Отпусти меня? Дай мне уйти? Исчезни, уйди обратно в дневник, не показывай мне себя настоящего, останься тенью, останься грёзой, будь не таким, не таким, какой ты есть…       Гермиона стоит под душем, накрутив температуру на максимум. Ей горячо, но она даже не замечает этого. Она уже не может плакать. Внутри пусто.       — Встань, — путы, сковывающие её, исчезли. Она поднимается нетвёрдо, дрожа всем телом. Она стоит перед ним грязная, в изорванной одежде. Жалкая слабачка без капли магической крови. Она не смеет поднять глаз. А он не отрывается взглядом от неё, тянет бледную ладонь, чтобы убрать прядь волос с исцарапанного лица.       — Он испугал тебя. Теперь всё хорошо.       — Ничего не хорошо, — упрямо отвечает она, шмыгает носом, с отвращением узнавая ребёнка в самой себе, маленькую хилую девочку.       — Всё будет хорошо, — равнодушно говорит Том. Он потерял к ней интерес. Она это чувствует. Она чувствует, что не нужна ему.       — Ты испугал меня, — тихо говорит она. Как же хочется домой. Том тихо хмыкает.       — Только сейчас? Я испугал тебя только сейчас? — всё больше его голос походит на змеиный.       Остывшая постель. Она одна. Заперлась под пологом, заперлась в мнимой безопасности. Дышит. Дышит, дышит, дышит неглубоко и часто.       Его рука на её лице. Проводит пальцами очертания, изучает её глазами. Гермиона закусывает губу, чтобы не плакать. Она упорно продолжает не смотреть на него, она дрожит всем телом. Он резко хватает её за волосы на затылке, приближая её лицо к своему. Они слишком близко. Непозволительно близко. Она мечтала об этом, она хотела видеть это во сне. А сейчас её почти что выворачивает.       — Ты и должна меня бояться. Ты всегда должна бояться меня, птичка.       Его губы, холодные и бесчувственные, накрывают её — трепещущие, тёплые. Поцелуй сухой, безжизненный, но странным образом приводящий в чувство. Она перестаёт дрожать. Он не касается её языком, только губами, в нём абсолютно нет тепла, и когда Гермиона в отчаянии, двумя руками хватает его за мантию, он в момент отстраняется. На этот раз она смотрит ему в глаза. И не видит там ничего.       — Возвращайся в замок, девочка. Приведи себя в порядок.       Его рука всё ещё запутана в её волосах. Он поднимает другую, чтобы взять её за лицо. Он продолжает смотреть на неё и Гермиона не понимает, зачем. Только потом она поняла, что вернулась в школу абсолютно чистая и в целой одежде.

***

      Гермиона спит долго и впервые ей ничего не снится. Она просыпается поздним утром, поздно соображая, что наконец-то чувствует себя отдохнувшей. Совсем не то ощущение, которого она ждала после того, как стала свидетельницей убийства.       Поражаясь чистоте своего сознания, она спускается на обед и замечает Юстаса. Он выглядит счастливым. Он искренне рад её видеть.       — Привет!       Они едят вместе. Студенты только возвращаются в школу, так что Большой зал всё ещё полупустой. Юстас слегла сетует на то, что Гермиона не ответила на его письмо (она его так и не прочла), но он с упоением рассказывает ей о семейной поездке, даже не сразу замечая, что Гермиона слушает его с отсутствующим видом, что мысли её где-то не здесь.       — Здорово, — машинально отвечает она, изгибая губы. В этот момент она похожа на Него куда больше, чем сама может предположить.       — На самом деле не очень, — простодушный Юстас качает головой. Резкий переход от рассказа про каникулы до его откровенно подавленного вида заставляет Гермиону насторожиться. — Я узнал кое-что. И мне это очень не понравилось. Но об этом позже. И не здесь.       Они вместе идут в библиотеку просто потому, что это единственное место в замке, где Гермионе может стать лучше. Она благодарна Юстасу за компанию. Так ей чуть легче не возвращаться в недавнее прошлое, и менее ужасно оттого, что она вспоминает до деталей то, как Он касался её, а не то, как на её глазах убил человека.       — Не хочешь пройтись? — спустя какое-то время спрашивает он, потирая глаза. С сожалением отложив фолиант, Гермиона соглашается.       — Так о чём ты там узнал? — равнодушно спрашивает она, когда они проходят мимо озера. Ей не интересно на самом деле. Она просто не хочет слушать тишину. В тишине её преследует его голос.       — Помнишь о моей семье? Ну, о том, что…       — Что они тёмные волшебники в сотом поколении?       Юстас не уловил сарказма. Простодушное чёрное лицо запылало.       — Прости, — смягчилась она, положив руку на его плечо. — Я не хотела. Просто ляпнула, не подумав.       Юстас тряхнул головой, криво усмехаясь.       — Да ладно. На самом деле, ты права… И я случайно подслушал отца неделю назад… К нему кто-то приехал, я не знаю, кто. Не видел лица, слышал только голос.       Юстас как-то нервозно откинул ногой мелкий камешек, лежащий на его пути.       — Скоро всё может измениться, Гермиона.       — О чём ты?       Она наблюдала горизонт. Небо было такого цвета, как его мантия вчера. Она коснулась рукой волос, имитируя его прикосновение. Наваждение, чёртово наваждение. Губы запылали…       — К отцу приходил пожиратель. Он сказал, что есть ещё и другие. Он сказал, что они ждут его…       Юстас был искренне опечален. Нет, он даже был убит. Она видела это по опустившимся уголкам губ, по его пустым глазам. Прислушалась к своим ощущениям — всё ровно, ни толики страха, ни толики возбуждения.       — Это люди тьмы. Нет, это даже не люди… Мне страшно за наше будущее, Гермиона.       Она не ответила.

***

      Ночью он написал ей. Она почувствовало, потому что жгло внутри. Потому что жгло нутро. Достала дневник.       Теперь ты понимаешь, что значит чувствовать силу. Не ту, что дают книжки и заклинания, а настоящую. Ту, что прожигает душу и оставляет пепел на языке.       Она смотрела на буквы. В голове не было ничего. Не возникло мысли ответить ему. Она слышала, как мирно сопят её соседки по комнате и страшно завидовала — она хотела так же спокойно спать, не зная Тома, не зная этого другого, настоящего и пугающего мира.       Она и предположить не могла, что её молчание разозлит его настолько, что он посмеет явиться сюда. Сегодня. Сейчас. Молчащей тенью материализируется у окна, глядя на неё со злостью.       — Тебе велено не отвечать, когда я обращаюсь к тебе?       — Не помню, чтобы мне вообще что-то было велено, — ответила она незамедлительно. Она не чувствовала страха. Она прямо вернула ему взгляд. Глаза Реддла вспыхнули гневом.       Много позже она так и не поймет, насколько безрассудным был этот его шаг, предстать перед ней этой ночью, наплевав на всё. Она так и не поймёт, насколько это было непохоже на Тёмного Лорда.       Сам Тёмный Лорд не поймёт, насколько сама Гермиона похожа на него. Особенно, когда пытается ему дерзить.       Он подходит ближе, ощущая странную смесь страсти и презрения. Ненависти и гнева. Но ему не хочется её наказывать, хотя он обязан.       Гермиона продолжает сидеть на постели, пока Реддл заклинанием не заставляет её рухнуть на колени. Гермиона не сопротивляется. Она смотрит на него мёртвыми глазами.       — Что с тобой? — презрительно спрашивает он. — Так сильно травмирована?       Гермиона издаёт непонятный звук, что-то между смешком и стоном. Страх молчать в ней сильнее, чем нежелание ответить. Реддл приказывает ей подняться и она подчиняется. Подчиняться стало так легко.       — Ты интересный зверёк, гриффиндорка, — его тон смягчился. Гермиона с ужасом осознаёт в себе, что вновь хочет почувствовать его губы. Но этого не будет — она знает. — Почему ты дрожишь? Почему ты всё время дрожишь?       — Мне холодно, — она лжёт. Он это знает. Она боится — он знает и это. Том рывком, властным жестом притягивает её к себе — снова их лица в опасной близости, снова он смотрит на неё сверху вниз, снова она чувствует его запах всем телом: уд, кожа, дерево… ваниль?       — Мне нравится играть с тобой, но не злоупотребляй этим, — тон, которым он говорит это, быстро сбивает с Гермионы спесь. Она внезапно и как будто впервые понимает, что для него ничего не стоит сейчас свернуть ей шею и уйти. Или забрать её с собой и издеваться над ней до конца её недолгой жизни. Она не предоставляет для него какой-то ценности. Вообще.       Гермиона никогда не могла заметить, что его дыхание участилось. Она никогда не смогла бы объяснить себе, почему он так медленно, с какой-то нарочитой осторожностью прижался своим лбом к её, одной рукой сжимая её талию, а второй, с палочкой в ней же, проводя по её щеке… Ему хватит лишь секунды. Лишь секунда, чтобы убить её.       — Я могу убить тебя прямо сейчас. А могу заставить тебя исчезнуть с лица Земли и ни твои жалкие родители, ни всемогущий директор этого цирка не смогут тебе помочь.       Гермиона замерла в его руках. Он чувствовал её страх и питался им. Ему нравилось.       — Ты никогда не задумывалась над тем, почему я этого всё ещё не сделал?       Кончик его палочки упёрся в её шею. Рука на талии сжалась сильнее и Гермиона оказалась прижата к нему так крепко, что не смогла бы пошевелиться при всём желании. Том слегка подался назад, чтобы посмотреть ей в глаза.       — Если ты думаешь, что значишь для меня хоть что-то — ты ошибаешься, — проговорил он медленно. — Но если думаешь, что не значишь ничего — ошибаешься ещё больше.       Он снова целует её, горячо и яростно, это поцелуй боли и власти, он жесткий, он неприятный, но Гермиона подаётся к нему всем телом, на это короткое мгновение ощущая себя цельной и важной. Том больно кусает её за губу, Гермиона чувствует кровь. Она слышит его (или свой?) прерывистый выдох, и через секунду ни губ его, ни рук уже нет. Нет и его самого.