Полноценное исчезновение

Только осень начала близиться к своему завершению, как я вновь внёс значительные изменения в свой образ жизни. Однако теперь всё было несколько иначе— главной составляющей моей нынешней жизни являлся Баджи. Теперь уже в самом прямом смысле и по своей инициативе. Словом, мы поддерживали общение. Не крепко и без одержимости друг другом, продолжая соблюдать дистанцию, несмотря на то что расстояние между нами несколько сократилось. Мы продолжали осторожно присматриваться друг к другу, словно пытались понять, что из этого выйдет и во что выльется. Тем не менее, мы достаточно ощутимо сблизились. Может, ощутимо это было только для меня, который и не мечтал, что у нас с Баджи когда-то будут общие переписки, где мы обсуждаем всё, что можно, и изредка делимся сокровенным. Реже всего, разумеется, говорил о себе Баджи. Я тоже был не таким открытым, как сам думал. Но за пару месяцев общения я накопил какие-никакие знания о нём, что были интереснее и важнее всего на свете. Помимо переписок мы, конечно же, ещё и гуляли, только вдвоём, что не могло меня не обнадеживать. В какой-то мере я злился на Баджи за то, что он воссоздал иллюзию моей значимости, пока не понял, что эта иллюзия создана исключительно мной. Так как я постигал его постепенно и по кусочкам, мое чрезмерное любопытство и не думало утихать. Быть может, если бы я узнал о нём сразу всё, то и скорее бы успокоился, но, наверное, хорошо, что в общении с людьми, особенно такими замкнутыми, как этот парень, это невозможно. Всегда оставалась какая-то недосказанность, ненавязчивая загадка. Поначалу я думал, что Баджи умел контролировать всё, что говорит, но вскоре пришёл к более логичному умозаключению— он ещё не доверяет мне в полной мере. А я и не пытался тащить из него информацию насильно, зная, что это его оттолкнет. Очередными новшествами моей размеренной и скучной жизни являлись не только изменения в социальной жизни, но и в ментальном состоянии. Я открыл в себе невероятную тягу к свободе. Во всех возможных её проявлениях. По мере того как я утолял свою потребность в свободе, я пришёл к выводу о том что её никогда не бывает достаточно, потому эта тяга и кажется такой невыносимой и вызывает у меня чувство дисфории. Вернее, Баджи натолкнул меня на эту мысль. И это неистовое желание быть свободным было тем, что объединяло нас с Баджи больше всего, той самой причиной почему мы стали ближе. Возможно, сама судьба нас связала нашим похожим интеллектом и мечтой о свободе. Стоит отметить, что свобода проявлялась не только в отсутствии внешних и внутренних ограничителей, но и в удовольствии. То есть, даже первая скуренная мной сигарета в далёком прошлом, что дала мне в голову, являлась свободой разума. Пусть это и привело к зависимости, все-таки без рисков тяжело обойтись в этом плане. Но Баджи уверял, что можно пользоваться благами цивилизации рационально и не встрять однажды в каком-то дерьме. Ну а если уже ты по уши в нём, а удовольствие исчерпывает себя, не приносит желаемой эйфории, то остаётся только вносить в это корректировку. Бросать не обязательно, а зависимости можно избежать. Так обоюдно решили мы. Так как Баджи всегда ощущал больше свободы и даже отчасти был прямо-таки искушённым ею, он был более спокоен и хладнокровен в поиске удовольствия. Я же только постигал возможности каких-либо способов искажения сознания в разной степени опасности. И из-за того, что прежде моё тело не ощущало подобных неестественных противостояний, ощущалось всё это особенно остро и только подстегивало любопытство. Пока всё было в пределах нормы, если можно так грубо выразиться. Я просто тестировал на себе самые простые способы, какие-то были донельзя очевидными. Например, если не курить день-два, а потом вновь продолжить, то эффект на нервную систему появится с первой же затяжки. Обычно я и дня не мог прожить без электронных сигарет, курил даже через сгоревший испаритель, пока на новый не появлялись деньги, которые давали мне родители на карманные расходы. Сначала мне и правда требовалось потерпеть от силы два дня, но постепенно время незначительной очистки моего организма увеличивалось до времени, которое было гораздо сложнее вытерпеть. Но так я тренировал и свою силу воли, что оказывало весьма благотворное влияние на мою самооценку и выдержку. Как ни странно, когда я срывался и не выдерживал и дня, то ощущал себя хуже некуда. Те приятные ощущения от своих успешных воздержаний и рядом не стояли с чувством ненависти к себе и презрения после срыва, но и тут было что-то положительное— боясь потерять свои победы, что меркли при появлении малейшего поражения, и последующей злости по отношению к себе, я почти не срывался. Мне очень нравилось искажать сознание и чуть меньше— ощущать самоконтроль. В конце концов, однажды он перестал казаться мне таким уж важным и необходимым. Он ограничивал полную свободу. Мне всегда было в тягость так одержимо контролировать себя. Вот почему идеальная свобода привела бы общество в полнейший хаос, стала бы адом на земле. По правде, все люди счастливы, когда ограничены рамками закона и внутренними предубеждениями. Но мне, как последнему максималисту, уже хотелось знать больше. Поэтому сегодня я решил попробовать полный отказ от пищи. Голодающий организм с первого дня обречён на изменения обменных процессов, в том числе психики. Из достаточно сомнительных источников я узнал, что голодание в какой-то момент может привести к эйфории. Известные биохакеры тестировали это, тот факт, что некоторые также употребляли наркотические вещества меня не особо интересовал. Большей информации об эффекте голодания я избегал, потому что сам хотел прийти к выводу, проводя на себе эксперимент, который уже описали множество раз, растолковав все последствия и возможные необратимые осложнения. С медицинской точки зрения эта тема едва ли меня беспокоила, я знал, что это вредно и немного был осведомлен как голодание повлияет на мои органы и системы, но мой интерес к изменениям в сфере психики вооружил меня уверенностью и непоколебимостью. Да и за неделю на воде я не умру, вот что главное. Также мне было любопытно попробовать сухой голод, однако он требовал подготовки, которую вряд ли можно было игнорировать, как я поступил в проводимом на данный момент эксперименте. За день до предстоящего голода я ел как не в себя, хоть и знал, что соблазнов на предстоящей неделе я не сумею избежать таким образом. Да и никто не сможет, вот что меня утешало. Но мой мозг уже был осведомлён о том, что его ждёт, потому требовал большего количества еды, чем в относительно безопасное время. Никому об этом эксперименте я не рассказывал, боясь спугнуть свою выдержку, да и когда кому-то рассказываешь о своих планах, всё чаще всего идёт по наклонной. Первые три дня были особо сложными. Процесс аутофагии уже был запущен, проще говоря, организм начал пожирать самого себя, свои внутренние резервы. Есть мне действительно очень хотелось. Я утешал себя тем, что скоро это закончится, и я наконец-то смогу есть что хочу. Энергии не было от слова совсем, тело нуждалось в пищевой доминанте, как никогда. Голодные бессонницы добавляли мне сложностей, но не ходить в школу, оставшись в доме, полном еды— однозначно привело бы к срыву. Я и не думал о том, что каждое ограничение себя в чем-либо в любом случае приведёт к срыву, хотя это было очевидно, но самоуверенно считал, что я сильнее всего этого. А от срывов я спасался разными делами, долгим дневным сном, в общем, всем, что могло отвлечь. Я не таил надежд на относительно благоприятный исход, наверняка ещё месяц как минимум буду отходить морально посредством переедания после такого, пока мой организм не успокоится и не убедится, что подобные издевательства с ним проворачивать больше не будут. И наверняка наберу вдвое больше, чем потерял, если не сделаю правильный выход. Свой точный вес я предварительно зафиксировал только потому что хотел контролировать процесс того, с какой скоростью и эффектом он падает, а потом растёт заново. Как я выгляжу в том или ином весе мне не было интересно, комплексов насчёт этого я не имел. Меня слегка покоробило то, как часто приходилось обманывать маму и даже выбрасывать еду, чтобы создать видимость того, что я поел. К сожалению, просто пачкать тарелки было слишком подозрительно. Когда она покупала что-то исключительно для меня, что-то сладкое, вредное и донельзя калорийное, я проходил мимо неё, разворачивая упаковку продукта, будто действительно собрался есть, и предположительно комментировал каково это на вкус, а потом скрывался в своей комнате и складывал это добро в коробку, которую прятал под кроватью. За собой я заметил такую странность, как доставать что-нибудь оттуда и с удовольствием принюхиваться, словно бы даже наедаясь одним лишь ароматом. Иногда я читал состав на упаковке, бывало и по несколько раз одну и ту же шоколадку, словно совсем помешался, высчитывал «кбжу» и ужасался его несбалансированностью и вредностью. Я стал бояться сахара, и, скажу наперёд, и дальше в течении долгого времени старался избегать его, заменять сахарозаменителями для диабетиков или чем-то более полезным для моего здоровья, словно оно действительно меня волновало. То, что я помешался на еде, я понял не сразу, что парадоксально, ведь она буквально постоянно крутилась у меня в голове. Эта гиперфиксация мешала мне жить. Мне было всё равно на учёбу и людей вокруг, я думал только о еде, влюбившись в неё, как не бредил даже о Баджи. Теперь уже я общался с ним меньше из-за отсутствия сил и желания, к тому же меня всё ужасно раздражало, будто весь этот мир был виноват в моём страдании и лишал меня возможности поесть. Даже когда мама готовила ненавистные мне блюда, я был готов умять их за секунду. Я и сам полюбил готовку, к приходу родителей обязательно готовил что-то, но не мог попробовать, просто надеялся, что вышло съедобно. Моей выдержке также способствовало то, что родители не следили за мной в достаточной мере. По будням оба работали допоздна, как проклятые трудоголики, соответственно, и не замечали из-за своей занятости и моей лжи и того, как менялась моя внешняя оболочка. А менялась она, как мне казалось, не очень колоссально. Всё худело равномерно: лицо, конечности, туловище. Но чтобы скрыть от других даже такие незначительные изменения я носил мешковатую одежду. Иногда и по три слоя сверху, не только чтобы казаться больше, но и с целью утеплиться. Обделенное естественными потребностями тело было слишком чувствительным к холоду. В сезон, когда температура стремилась к минусовой, этот эксперимент вершить точно не стоило. На четвёртый день я проснулся безо всякого желания есть. Еда мне, конечно, снилась, причём воспринимались мной такие сны как леденящие душу кошмары. Как и требовалось, я медленно и без резких движений встал с кровати, всё равно ощущая головокружение, проверил свой текущий вес, и только потом жадно прильнул к воде. Сегодня мне явно хуже всего. Тело было ватным, я передвигался, ощущая себя призраком, мир казался нечетким и туманным. Родители меня больше не раздражали, сил на эмоции у меня тоже не осталось. Предстоящие уроки навевали мрачную тревогу. Я точно вывезу? Может, кофе выпить... Но ведь нужно только воду по правилам. Да и кофе натощак повредит и без того обедненную от такого кошмара слизистую оболочку желудка. Выбора у меня словно и не было. Как, кстати, и трепетно ожидаемой мной эйфории. Где это чувство лёгкости и радости? Это они про предобморочное состояние? А может у меня и не получится, мне не дано добиться успеха в этом плане? Я ведь не Будда, который может питаться святым духом и рассеянной солнечной радиацией весь век. — И чего мне спокойно не живётся? — едва волоча языком, спросил я сам себя, пока всё же намешивал себе растворимый кофе. Без него точно сегодня не справлюсь. Странно, но желудок у меня не болел, будто я находился в светлом промежутке мнимого улучшения, что являлось второй стадией внутреннего желудочного кровотечения. После него следовал бы разлитой перитонит, а ещё нужна была язва в анамнезе, а у меня пока всего лишь гастрит, вероятно. Нужно будет провериться как-нибудь, давно я не интересовался состоянием своих внутренних органов, переживших наихудшие времена. В школу я, конечно же, пошёл. Бодрящий напиток придал мне сил, и я пообещал себе выпить его и завтра утром. Возродившиеся силы были причиной того, что я наконец вспомнил о Баджи. Не обнаружив его в кабинете, я поймал себя на необъятной тоске по нему. Странно, мы ведь каждый день в школе виделись на этой неделе, на больших переменах зависали на заднем дворе школы, на переменах горячо обсуждали что-то... Как я могу скучать по нему? Сегодня всё будет, как и вчера. Возможно, он позовёт меня гулять поздно вечером в своём неоживленном районе, мы опять будем сидеть в нежилых домах, только в этот раз я не буду пить пиво из банки, ограничусь только сигаретами и электронками, и обязательно расскажу ему о своём эксперименте. Интересно, какова будет его реакция? Может, он даже меня похвалит? Поддержит, наверное. Как минимум не осудит, за что я уже буду ему благодарен. Хоть я и понимал, что это глупое дело, но хотел какого-либо словесного поощрения за свои труды. Основными причинами опозданий Баджи являлись либо ночные подработки, либо чтение книг или просмотр фильмов, если он находился дома. Он тоже страдал от хронических бессонниц, хотя называл это "совиным режимом", утверждал, что ночью ему не спится именно из-за этого, и, что, возможно, он является редким типом людей, которым достаточно трëх-четырёх часов сна. Возможно, такие люди действительно есть, но Баджи скорее просто не хотел расстраивать себя тем, что его психика имеет проблемы, которые необходимо устранить. Он не любил говорить о своих проблемах и самом факте, что они у него имеются. Парень постоянно упоминал, что сейчас всем нелегко, поэтому жалеть себя не стоит, это неуважительное обращение с самим собой. Пока в полном одиночестве я жевал жвачку и помахивал ногой, я вспомнил, что и в жвачках без сахара есть килокалории. Это на секунду меня встревожило, но, честно говоря, настолько меня утомили эти мысли, что назло им я закинул в рот ещё одну. Так как постоянно хотелось чего-то пожевать, я мог за день истребить всю пачку, игнорируя очевидный излишний вред для желудка. В кабинет ворвались Коко и Инуи и, заприметив меня, громко приветствовали. В последнее время они относились ко мне с осторожностью, как, впрочем, и каждый в этом классе. Моё общение с Баджи никого не вдохновило, наоборот, вызвало недовольство, что, конечно же, предсказуемо. Все, кроме Коко и Инуи, стали относиться ко мне, как к пустому месту, обладающему некими привилегиями старосты, говорили со мной лишь по делу и когда сами в чём-то нуждались. Никаких бредней о себе я ещё не слышал от них, разве что в туалете кто-то активно обсуждал меня и Баджи, пока я тихо курил в кабинке. Насколько я понял по этому разговору— одноклассники пока были в стадии шока и некого отрицания. Более неоднозначная, а потому и ценная стадия гнева только приближалась, и я хотел бы наблюдать её воочию. Какова же будет их реакция? О чем они думают на самом деле, но пока не решаются выразить вслух? В кабинет вошла учительница литературы, чем вызвала у меня обречённый вздох. Только тогда я понял какой урок будет первым и уже потянулся за необходимым учебником, как вдруг в дверном проёме появился Баджи. Моё настроение мгновенно взмыло вверх, так резко, что у меня усилилось сердцебиение. Единственная отрада этих муторных дней. Словами не выразить, как я благодарен тому, что Баджи учится в одном классе со мной. Он мгновенно отыскал меня недовольным взглядом и быстро направился в мою сторону. Я в недоумении замер, редко можно было наблюдать в нём такую двигательную активность. — Перекур, — бросил он мне вместо приветствия, а потом скинул свой пустой рюкзак на свою парту позади меня и, схватив меня за запястье, стремительно направился к выходу из класса. Боковым зрением я успел заметить чрезвычайное ошеломление на лице Инуи и тяжёлое мрачное недовольство, промелькнувшее во взгляде Коко, создающее некий контраст на фоне ставшего абсолютно безразличным лице. Пока молчат. Может, им всё равно на меня? Они разочарованы, как бы ни пытались это скрыть, но я же вижу. Напоследок я с опаской глянул на учительницу, надеясь, что она не услышала влетевшего Баджи. «Он не в настроении»,— понял я по крепко сжатым пальцам Баджи, обвившим моё запястье. Но это, конечно, предположительно. Сегодня он просто более странный, чем обычно. Наверняка я узнаю причину. И лучше бы не носиться мне по лестнице с такой скоростью, ведь моя энергия недостаточно достоверна и может покинуть меня в любой момент. — Я всю ночь дочитывал проклятый детектив, который бросал несколько раз в течение года! — выпалил он, как только мы оказались на заднем дворике школы. Парень тяжело вздохнул и сел на асфальт, оперившись спиной о бетонную стену. Только тогда я смог внимательнее его рассмотреть. О бессонной ночи как обычно кричали глубокие синяки под глазами, покрасневшие глаза и тонкие нити капилляров на таких же серовато- фиолетовых веках, бледный цвет лица и сильно искусанные губы. В общем, складывалось впечатление, что этой ночью Баджи усердно готовился к урокам и, возможно, словил немыслимое отчаяние, выплакав нехилую дозу слез. Навряд ли бы он плакал над детективом, каким бы плохим тот ни оказался, и уж тем более над чем-то, связанным с учёбой. — Настолько всё плохо? Мне не браться? — У меня сложилось двоякое впечатление. Последнюю часть я прочел уже на рассвете, она сгладила впечатление и оказалась даже немного трогательной. Хорошо, что она есть, — начал с конца Баджи. — И её я прочел предварительно обругав это произведение, что так восхвалялось в массах. Я считаю, всё слишком долго и муторно. Чего, впрочем, и стоит ждать от любого детектива. Автор, что дважды под конец тратил моё время на предложение подумать самостоятельно и раскрыть тайну преступления, раздражал больше всего. Зачем так делать? Лично мне не хотелось думать, я хотел результата. Блять, я очень хочу есть... Баджи мямлил, прямо как я рано утром, от чего было ясно, что он не проспал и часу. Любой учитель нашей школы, даже тот, что не вёл уроки с этим парнем, решил бы, что Баджи всю ночь гулял. Да и в целом никто бы не подумал, что причиной частых его бессонных ночей является чтение. Никто, кроме меня, и представления не имел, что Баджи читает книги. Это бы "испортило" его репутацию. Конечно, о своих интересах он не говорил лишь по причине ненадобности и твёрдой убеждённости в том, что никому это знать не хочется. Мне это даже доставляло. Баджи, которого знало общество, имел так мало общего по сравнению с тем Баджи, которого посмел знать я. — Потом мне перескажешь, — больше предположил, чем попросил я, однако, приятель едва ли ориентировался в интонации. — Ладно. Он вынул из кармана под и сильно затянулся, как обычно выдохнул ничем при столь внушительной крепости жидкости, залитой в устройство. — Если я поем, то захочу спать... Англичанка снова пизды даст. И текст её я не выучил, — пробормотал Баджи, который учил текст за пару минут, ведь запоминал понятную ему информацию на иностранном с такой лёгкостью, что мог бы просто пересказать отрывок, как делал это я, а не рассказывать слово в слово, но именно настолько мозговитым он предпочитал быть, а потому запоминал каждую запятую. — У нас нет сегодня английского, — поспешил успокоить его я, с трудом вспомнив сегодняшние предметы. Даже я не мог привыкнуть к осознанию того, что Баджи достаточно ответственный, когда дело касается не особо интересующей его учёбы. — Ну и заебись, — невнятно произнёс он, пока во рту у него был пар. Взгляд его был устремлён на муравьёв, медленно ползущих в его сторону. — Мы все привязаны к бренному телу, — словно цитируя что-то из этой же книги, напоследок выдал он и окончательно растерял силы на беседу. Наверняка его ужасно раздражает его бессилие от бессонной ночи. Вчера, когда он делал домашнее по математике за пять минут до начала урока с невыносимой болью в голове, которую не купировали лекарства, то самозабвенно проклинал своё тело за то, что оно мешает ему эффективно делать свою работу. Его тело явно имело другие планы на его возможные достижения, как минимум, оно требовало больше сна и пропитания и безусловной заботы и любви к себе от этого безжалостного ко всему человека. Впрочем, не мне об этом говорить. — А ты почему не спал? Тоже какой-то сонный, в тоску вгоняешь, — потирая глаза, спросил Баджи. — Просто... Не спалось. Ещё рано ему рассказывать. Да и времени у нас нет, через пару минут урок начинается. — Предлагаю отсидеть первый и свалить. — Куда? — спросил я, а стоило бы задать более уместный вопрос: «зачем?». Мы ещё ни разу не прогуливали уроки вместе. Почему он зовет меня? — По домам, чтобы поспать, — ответил Баджи таким тоном, будто его вынудили объяснять совершенно очевидные вещи. — А ещё, ты помнишь парня, про которого я тебе недавно рассказывал? Казутору? — Помню. А ещё прекрасно помню, как был недоволен, услышав про этого неоднозначного парня. Казутора был напарником на одной из подработок Баджи. Так как знал я только о вечерней, той, что представляла из себя вейп-шоп, то свалил именно на неё, не особо задумываясь. Кроме того, буднично, будто говорил о типичном походе в магазин, Баджи поведал мне, что Казутора не был посвящён в некоторые подробности жизни парня, например, в те, которые были связаны с употреблением наркотиков. О наркотиках этот парень говорил беспечно, так, что даже я поверил, что в том чтобы употреблять нет ничего особенного. Когда я спросил его, испытывает ли он тягу, Баджи уверенно отрицал даже подобную возможность. Всё говорил, что юзать можно рационально, и в этом ему помогает то, что упарывается он со знакомыми, за которыми потом приходится следить, а значит, эта ответственность способствует его принуждению сохранять хоть какой-то здравый рассудок. Я не совсем это понимал, так как не был вовлечён в это лично. Однако даже тот факт, что Баджи, по его словам, очень редко довольствовался этой табуированной в достаточно благоразумном обществе темой, вызвала у меня рой сомнений и недоверия. Разве можно не стать зависимым, попробовав несколько раз? Школа и социум учили меня другому, а Баджи насмехался, обесценивая их кропотливое внедрение в мой мозг, говорил, что демонизация наркотических средств создала кучу пустых клише о них. — Мне нужно с ним быстренько увидеться, заодно тебе покажу, — как будто говорит о каком-то безобидном зверьке. Баджи снова мучительно зевнул, заразив этим и меня. Ладно, может, и к лучшему. Можно и прогулять, в сон действительно очень клонит. Надо, конечно, к школьной медсестре заглянуть, пусть выпишет мне разрешение, чтобы всё было официально. Так я и поступил, с трудом отсидев литературу. Помимо общей слабости, наваливающейся на меня с новой силой, меня ещё и тошнило. Баджи ворчал, глядя как я топчусь у дверей медпункта, ожидая медсестру. Сам он ушёл без какого-либо предупреждения нашего классного руководителя. Я уже думал, что нам придётся идти пешком до района, в котором проживал Баджи, а на это уходило минимум пол часа, однако спутник убедил, что дворами путь займет не больше двадцати минут. — Сколько времени ты тратишь на поход в школу? — задумчиво спросил я. Интересно, он дом свой когда-нибудь покажет? Может, мне первым это сделать? — Я быстро хожу, поэтому чуть меньше получаса. — А почему на транспорте не добираешься? — Мне больше нравится ходить пешком. Помогает голову остудить. Это как медитация. — Ты когда-нибудь слушал медитации? Для лучшего засыпания, например. — Нет. Мне бы терпения на это не хватило. А что, помогает? — Ничуть. — Чифую, с бессонницей не нужно бороться. Просто смирись. Своим непринятием её существования ты усугубляешь положение. Ты уснёшь, когда получится, и на этом всё. Пора бы уже привыкнуть. — Вряд ли к такому можно привыкнуть. — Если тебе так сложно, просто притворись перед собой, что тебя всё устраивает. К такому же ты привык. — Ты меня осуждаешь? – с опаской покосившись на Баджи, спросил я. Напряжённой атмосферы между нами я не наблюдал. Пожалуй, Баджи просто констатирует факты. — Нет. Ведь есть причина, по которой ты это делаешь. — И тебе не интересно, в чем она заключается? — Мне кажется, ты и сам её не до конца догоняешь. После этих слов я понял, что так и есть. Я слишком плохо себя понимаю. Наверное, просто и не хочу понимать, вот в чем дело. Хотя, я уже ни в чем не уверен даже на один процент. Разве что то, что я сейчас безумно хочу спать, не вызывает никаких сомнений. Баджи сунул руки в карманы кожанки, вынимая пачку сигарет и зажигалку, обклеенную черно-белыми стикерами. Перед тем как зажать сигарету между зубами и поджечь её, он произнёс: — Мне спокойнее от того, что у каждого в голове что-то есть, свой собственный ад. И также намертво сидит в подсознании. Иногда мне даже интересно узнавать о чужих проблемах, потому что это уравновешивает мой собственный беспорядок. Но если кто-то не хочет ничего говорить о себе, то я не буду настаивать. Это несправедливо— лезть в чужую душу, когда туда не пускают. И, знаешь, ты будто и со мной такой же, как со всеми, но немного иначе. Ты словно бы много о себе говоришь, но всё безопасное и незначительное. Я не осуждаю это. Возможно, нужно просто чуть больше времени... Но, в любом случае, давай не будем лезть в индивидуальные зоны комфорта друг друга. Эта настойчивая давка ничего не даст. — Ты прав, — растеряно ответил я, прокручивая в голове его слова снова и снова. Я думал, Баджи приведёт меня в какое-то конкретное место, может, на свою подработку, где сейчас смена его друга, однако мы вдруг остановились в каком-то абсолютно безлюдном переулке. Казалось, шагни в эту сырую темень, и холодные грязно-серые стены тут же сомкнутся, захлопнув тебя как назойливое насекомое. Впрочем, здесь почти каждый переулок был неприветливым и не внушающим доверия, чего уж ждать от части городка, где обитало больше бездомных, алкоголиков и наркоманов, чем в других. Почему именно здесь люди были такими падшими, я не ведал. Возможно, это было связано с тем, что этот район был более далек от центра города и считался также самым экономически и социально неблагополучным. А если бы Баджи жил не здесь, попробовал бы он наркотики? Здесь соблазн всё-таки неизбежен, наверное. Хотя, скорее всего это только мне так кажется. Я жил в благополучном месте, мои родители неплохо зарабатывали, я не шатался по таким местам, до общения с Баджи даже не лазал по заброшкам, на меня никто никогда не поднимал руку. Разумеется, я не мог его понять. — Вот ты где, — усмехнулся Баджи, всматриваясь в полумрак. Его взгляд уже был на чём-то сфокусирован, соответственно, он действительно кого-то видел или же совсем лишился рассудка. Либо это только я сошёл с ума, ведь абсолютно ничего, кроме кирпичных стен и мусорных контейнеров, не наблюдал. Я прищурился и сильнее напряг зрение. Спустя мгновение я заметил дым за мусоркой, хотя какая-то часть моего напряжённого мозга даже решила, что мусорный бак дымится. В ответ на эдакое "разоблачение " за мусорным контейнером вдруг показалась тонкая рука, что держала сигарету сразу пятью пальцами. Такой способ её удержания я видел впервые, и скорее всего он означал крайнюю степень неуверенности человека, его желание иметь опору и страх перед неудачами. Притом, что у этого человека на третьем пальце было достаточно массивное для таких тонких фаланг кольцо-держатель для сигарет в виде дракона. Наверняка ещё и с регулировкой этой самой держалки, но с такого расстояния я не определил. Дальше мы, терпеливо ожидая на месте, услышали уставший вздох и сигарета, докуренная до фильтра, отправилась в лужицу неизвестного происхождения и с тихим характерным звуком потухла. Наконец, парень поднялся, и вышел из своего укрытия. По мере его приближения мне представилась возможность рассмотреть его лучше. Первым привлекающим внимание элементом его внешности являлись темные волосы со светлыми прядями. Видимо, он не тонировался, довольствуясь светло-желтым оттенком, хотя сейчас очень многие подростки обесцвечивались до пепельного. На мой взгляд это было муторно и требовало тщательного ухода и своевременной покраски, о чем и говорили корни волос этого парня, возвращающиеся в свой родной темно-каштановый. Дальше мой взгляд привлек свежий темно-бордовый кровоподтёк на острой правой скуле, после него я зафиксировал усталые темные мешки под глазами и родинку под правым глазом прямо на одном из таких отечных синяков, и только потом увидел светло-янтарные глаза. Дальше я пробежался взглядом по его худощавому телосложению, что скрывалось за чёрном слишком уж большим для него худи и свободными чёрными джинсами этого парня, что он часто поправлял. Джинсы явно спадали на каждом шагу, причиняя обладателю неудобство, к которому он привык, о чем говорило полное безразличие в глазах. Нет, там было не только безразличие, не только пустота, не один лишь признак слишком раннего вынужденного желания повзрослеть и быть самостоятельным. Его взгляд не был похож на взгляд Баджи. Тягучий страх и наивная детская надежда, смешавшаяся с глубокой тоской, сокрытые в самой глубине широко раскрытых глаз, мешали ему быть таким же опустошённым и создавали некое впечатление того, что этот парень уже достаточно травмированный своим существованием. Этот взгляд отпечатался в моей долгосрочной памяти. Суеверие, гласящее о том, что родинка под глазом сулит своему хозяину несчастливую судьбу, полную слез и страданий, тяжёлым осадком легло на сердце. Парень остановился в паре метров от нас и ближе к стороне Баджи, словно избегал меня. Его изучающий взгляд вызвал у меня мурашки, что плотно облепили спину. — Как дела? — непринуждённо улыбнувшись, спросил Баджи. — Как у человека, отработавшего за тебя неделю, — этот парень говорил едва слышно и как-то замедленно, из-за чего интонацию, с которой он произносил каждое слово, было трудно разобрать. Почему-то я решил, что это обычная его речь и не так уж на ней сказалась дополнительная работа. — Ну ничего, теперь неделю отдыхать будешь! — Баджи явно был знаком с ним достаточно давно. И говорил с ним он как-то... Более нежно, что ли. С некоторой осторожностью. По всей видимости, этого парня он и правда старался беречь. — А тебе очень нужны эти смены? — даже вопросительная интонация звучала не так очевидно. Зачем он об этом спрашивал, я не особо понимал. Я еще ни разу не подрабатывал, даже на длительных каникулах. — Да не особо, — не подумав и секунды, ответил Баджи. — Я там всё равно из-за любопытства и чтобы пиздить жижку, ты же знаешь. — Тогда можешь не ебашить за меня, я буду отрабатывать своё, мне всё равно нечего делать. — По рукам. В таком случае оставь прибыль себе. Но сегодня отоспись как следует. Ко мне можешь, кстати, мать только послезавтра вернётся. Только благодаря Баджи я догнал, что этот парень очень нуждался в средствах. И, видимо, дома у него были какие-то проблемы. Баджи так ему доверял, что пускал в пустой дом? А как же школа, этот парниша там бывает вообще? Ко мне подкралось чувство, которое скорее всего звалось ревностью. Причём тем её видом, что возникает между увлеченными собеседниками и одним отвергнутым. Смотря на воодушевленного встречей Баджи и этого таинственного незнакомца, я тщательно скрывал свою ревность за лёгкой дружелюбной полуулыбкой. Я делал перед собой вид, что рад за Баджи. Здорово, что у него есть друзья. Я ведь поддерживаю его во всём, не так ли? Погодите, а поддерживать человека во всем, даже когда не очень хочется— это не иметь своего мнения? Или бояться потерять его? А вдруг я наскучу ему, ведь как будто не имею своего собственного мнения? Он хочет, чтобы я безотлагательно на него полагался во всём и был со всем согласен, или ждет от меня противостояния? Что, если он уже чувствует моё ядовитое лицемерие в отношении к нему и знает его в лицо? Так ведь и есть… Разве это его не отталкивает? В самом деле, что нужно Баджи от меня? Ощущение, будто ему приятнее общаться с этим парнем, чем со мной. С ним он, наверное, действительно дружит. А я могу зваться его другом? Молчащий я уже и не надеялся на должное внимание к своей персоне, однако незнакомец вдруг посмотрел прямо на меня и представился: — Казутора. — Чифую, — я сделал шаг навстречу к нему, протягивая раскрытую ладонь, ведь так, по моему мнению, и требовалось знакомиться с людьми. Такому меня учили родители и окружающий социум. Казутора весьма неуверенно посмотрел на мою руку, даже отчасти удивлённо. У них тут так не принято что ли? Как будто совсем другой мир, обитатели которого наверняка думают, что я чудной чужак. Тем не менее, Казутора, всё так же оставаясь на месте, просто ответил на рукопожатие, коснувшись моей руки кончиками пальцев, что показалось мне весьма безобидным. Что ж, имена друг друга знать не стоит, предполагаю, это наша первая и последняя встреча. Теперь я могу успокоиться. Я знаю о Баджи уже много, может, не больше, чем Казутора, но всё впереди. Я уже знаю, что Баджи в курсе обо всех праздниках и любит шутить, поздравляя непосредственно в этот день; сбегает из дома раньше пробуждения матери и на все её пустые нравоучения ничего не отвечает, не намереваясь спорить, ведь считает, что она высасывает из него энергию, соответственно, её нужно игнорировать; любит молоко, особенно банановое; любит добавки с содержанием кокоса, но только не кокосовое молоко; не любит здороваться ради приличия, особенно со взрослыми; не любит жалеть других, вероятно, потому что ему от этого больно; всегда имеет аргументы «за» и «против» на все темы разговора; любит токсично спорить в интернете, когда у него плохое настроение, и в такие моменты не отступает от своего мнения, даже если абсолютно не прав, но с теми, кого считает хоть немного рассудительными и интересными, может согласиться и принять своё поражение, наступив на свою же гордость. Стоит отметить, что он не любит конфликты, на самом-то деле, но ради справедливости или из-за внутренней злости пойдёт на всё. Он ненавидит назойливых людей и быть назойливым; терпеть не может медлительных людей и опаздывать, но последней особенности у него не отнять; он думает гораздо больше, чем делает, и старается игнорировать эту свою дурную привычку; легко адаптируется к любым ситуациям, приспосабливается на раз и называет это "терпиловским режимом выживания"; заглушает эмоциональное перенапряжение алкоголем и курением. А ещё я догадываюсь, что он защищал бы слабых только ради принципа и не брал бы за это ответственности, но боится, что они привяжутся к нему и сядут ему на шею, поэтому стоит дать им шанс стать сильнее самостоятельно, пройдя через трудности. Он верен мнению, что если доломать себя в месте, где тебе больнее, то можно быстрее смириться, а так будет проще. Он не любит, когда ему не всё равно, но, так как его детством руководили жестокие взрослые, он является высокочувствительным эмпатом, и успешно это скрывает, ведь подобные слабости рациональнее прятать даже от себя. Он не может заплакать, у него не получается, даже когда эмоции рвутся наружу. Пожалуй, он не хочет ничего чувствовать, потому что ему достаточно чувств других людей. Я знаю, что с Казуторой они в последнее время редко виделись. Баджи скрывает от него свой образ жизни и тот наивно верит ему, а не слухам. Значит... Баджи чувствует вину перед ним? Сильные чувства— то, что и убивает его напускное безразличие. Именно сильные эмоции являются первым достоверным признаком привязанности. Как бы этот своенравный парень не хотел быть свободным от чувств, отрекаясь от всего духовного, он никогда не сможет этого сделать. Сам Казутора, в свою очередь, представляет из себя несмелого и скромного парня, достаточно доброго и наивного. Пожалуй, такими людьми проще всего управлять. Так почему Баджи так им дорожит? Почему он не относится пренебрежительно к этому божьему одуванчику? Почему считает его таким? Может ли быть такое, что Баджи необходима эта наивность и светлая ранимость? Могу ли я быть доверчивым и исключительно добрым? Сейчас я знаю о нём вполне много, но этого недостаточно чтобы быть спокойным. Но ведь именно я ценил его больше, чем кто-либо, я был уверен в этом. Я так превозносил его, что в конечном счёте у меня не осталось сил на, то чтобы вдохнуть полной грудью. Лёгкие переполнялись запахом нашей любимой дешёвой выпивки с колой, никотиновой тяжестью и его мятным шампунем. В этом мире мы— это киты четвертого Герца, но немного в другую сторону: одинокие, глухие и неполноценные, и обязательно рядом, но неспособные слышать, никого кроме своего эгоизма. Мои эмоции наощупь были ватными и податливыми, на вкус слишком приторными, разум возымел псевдовластью над каждой строчкой незаконченных мыслей и догадок, и все до единой— о нем. Мне было хорошо и удобно, я наслаждался неведомой мне ранее свободой и безусловной поддержкой моего скрытого отверженного "я". Другие бы смеялись над тем, что он исчерпал не мою печаль, а моё время, но меня совсем это не беспокоило. Я знал, на что шёл. Догадывался, что в его компании я буду чаще напиваться, снова начну курить обычные сигареты, которые с таким трудом бросил, но меня правда уже ничего не волновало, я перестал ценить всё, что было дано мне прежде. Ни пища, ни воздух, ни осенняя сырость, постепенно переходящая в моё нутро. Меня не волновала скорость, с которой я падал вниз, физическое расстояние между нами. Меня беспокоили лишь человеческие и животные мотивы, живущие в нём. Я был вовлечён лишь в его существование. Остались лишь его инстинкты, его желания, его приоритеты. Мои горящие синим пламенем перспективы отходили на десятый план. Будто больше и не осталось ровным счётом ничего моего. Всё принадлежало ему, и я сам ему всё отдал, хотя меня об этом никогда не просили. Я не узнавал времени, как и медленно распускающейся во мне грусти, вызванной потерей самодостаточности; не ведал о стоимости человеческих чувств; не нуждался в чётких планах на неделю и не думал о завтрашнем дне. Я отрицал, что он меня меняет, и на самом деле это было страшно. Я не мог избавиться от него, не в своей больной голове. А ведь ему так легко убить меня. Если он захочет убить меня, то может просто проигнорировать моё сообщение, ответить на него спустя сутки; променять меня на школьных котов, таких же свободолюбивых, как он; перестать изредка звать меня по имени, променяв его на обыденное бездушное "привет"; стать ещё более независимым и отстранённым. Так легко. Сам факт того, что я не являюсь кем-то или чем-то, в чем он остро нуждается или будет нуждаться в перспективе, рубит меня на мелкие дисперсные крошки его самого ненавистного печенья. Я представляю из себя пыль на неинтересном ему учебнике по географии, а он и не замечает пыль, смотрит на изображение планеты и верит, что его существование —это своеобразное путешествие прямиком в ад, а попутчик этому самостоятельному парню лишь помешает. Я владею многими знаниями. Вплоть до того что чаще всего он даже не знает, что хочет съесть, и хочет ли есть, вообще, ведь его ментальная гибель перекрывает потребности желудка в пище, который словно и сам уже помер, не ощущая жизни в своём обладателе. Или что он потухает так же стремительно, как загорается. Как готовится к экзаменам до потери пульса, игнорируя потребности своего организма, что представляет из себя расходуемый материал. А ведь Баджи даже не заинтересован в этих экзаменах, дело исключительно в его максимализме, а потому недостаточно мотивированные старания всегда приводят к полнейшему истощению, психосоматическим нарушениям, апатии, полнейшей утраты аппетита. Он как сгоревшая одноразовая электронная сигарета, что временами может заработать и дать пару тяжек, а потом безучастно мигать, испытывая чужое терпение. Со мной практически тоже самое. Мне было приятно думать, что в чём-то мы идентичны, я не чувствовал себя одиноким благодаря этому. Тем не менее, я для него такой же экзамен, причём достаточно примитивный. Вскоре ему надоест, Баджи даже не почувствует скорби, исчерпав живые эмоции. Он может погрустить, поностальгировать по искомым прежде частицам своего прошлого, может даже захотеть всё вернуть, но даже не успеет настрадаться вдоволь, ведь ему свойственно искать что-то новое, новый источник питания и места обитания. Покинув меня в реальности, он неизменно продолжит свой паразитизм в полушарии моего мозга, отвечающего за долгосрочную память. И где бы Баджи ни был, кто бы его ни ждал и как сильно по нему бы ни тосковали, он никогда не ощущал себя дома. Ему не знакомо чувство уюта. Он лишён невзрачного и заботливого ощущения безопасности, сбежит от любого проявления подобной нежности. Он любит изучать новые вещи, чрезвычайно любопытный, считает, что презирает подобные тёплые отношения, что они никому не нужны и являются лишь конструктором для увеличения численности населения, но по факту просто не понимает их, следовательно, боится. Он боится много чего простого и хорошего, и сам это прекрасно осознаёт. Напоследок Казутора попрощался с Баджи, вновь перестав замечать моё прямое присутствие, что, возможно, было ненамеренно, и ушёл. Мы с Баджи остались наедине друг с другом. Я не знал, о чем говорить. — Удивлён? — открыто насмехаясь надо мной, учтиво поинтересовался Баджи. Я чувствовал себя неоднозначно. Не очень комфортно, если быть честным до конца. — Наверное, удивление тоже присутствует, — признал я, но не желал анализировать с ним все свои сумбурные эмоции. — На самом деле, я просто хотел, чтобы ты проводил меня до работы. Хотя, очень сомнительно, что тебе понадобится знать где здесь табачка. — Всё равно спасибо,— зачем-то поблагодарил его я. — Ты чувствуешь себя... Хм... Чужим здесь? — не пытаясь прикрыть такое громкое слово чем-то более лёгким и непринуждённым, донимал он. Временами такое обнажение правды было ему свойственно. Зачем тогда просил не лезть, не быть слишком жадным? Или это только меня он предупреждал, пресекая на моем желании знать о нём всё? — Неуместным, — всё же смягчил его слово я, не сразу осознав, что сделал только хуже. Баджи хитро прищурился и пожал плечами, мол, как тебе угодно. — Да, тебе тут явно не место. А вот это меня обидело. Одной фразой он мог ощутимо дать под дых. — И? — вспыхнул я. — Что с того? Я же сам пошёл, значит, мне было интересно. — Интересно, значит, — безо всяких эмоций на лице пробормотал Баджи, и я не очень понял, что его так озадачило. — Хотя, вполне ожидаемо. Здорово, что ты утолил твой интерес. Пожалуйста. — Если я вырос и проживал в противоположном подобному месте, это ещё не значит, что мной можно так пренебрегать в этом плане. Мне плевать где ты живёшь. То есть... Ну, это грубо говоря! Ты ведь сам ведешь себя так, будто лишён предрассудков, тогда с чего так со мной говоришь? — Ты абсолютно прав, — пустыми глазами оглядев столь эмоционального меня, согласился Баджи, не раскрывая в ответ того, что у него внутри.— Я ничего такого не имел ввиду, кажется, возникло лёгкое недопонимание. Не нервничай так. Пиздуй домой и проспись. Только осторожнее тут по пути домой... — Здесь безопасно в светлое время, — самоуверенно ляпнул я. Во взгляде Баджи вдруг заблестело удивление, парень громко хохотнул. Его смех эхом отозвался в переулке. Сейчас этот своеобразный человек пойдёт туда и будет работать до позднего вечера, а я вернусь домой и наемся до отвалу, а потом усну. Плевать уже на эти дурацкие эксперименты. Пока я не ощущаю ничего хорошего. — До встречи, — сухо попрощался я. — Бывай, — до раздражающего весело и беззаботно махнул мне рукой Баджи, уходя в своём направлении первым. С моего ракурса наблюдения казалось, что этот зловещий переулок поспешно его проглотил. Смешно ему, значит. Да и что тут страшного? Ну нет людей пока в зоне видимости, и неизвестно кто и в каком настроении и психическом состоянии встретится мне на пути. Я могу за себя постоять. Как бы уверено я не убеждал себя в своей отваге, а идти одному мне было жутко. Я смотрел только себе под ноги и шагал очень быстро. К моему облегчению, никого я так и не встретил, кроме бездомных, спящих на остановках, и благополучно покинул этот район. Вернувшись домой, я действительно словил эмоциональный срыв. Физическим он наверняка тоже был, но эмоциональная степень преобладала. «Всё из-за Баджи», — с ненавистью думал я, сваливая на него своё стремительное поедание внушительной части содержимого кухни. Так как я пренебрегал количеством съедаемого и едва пережевывал, прежде чем проглотить, меня вскоре накрыла такая тяжесть в желудке, что мне стало очень больно. Чрезмерная сытость, вставшая поперёк горла, вызывала тошноту. Эта болезненность немного отвлекала меня от ненависти к своему безволию, как и то, что свою собственную оплошность я скидывал на Баджи и его друга. Конечно, до тех пор, пока неизмеримое чувство вины не обрушилось на меня тяжёлой волной. Последующая ошибка произошла импульсивно. Я совсем себя не контролировал. Дрожащими руками я взял пустой графин, наполнил его тёплой водой из-под крана. Обычно воду я пил только чистую бутилированную, на крайний случай кипяченную, но эта будет использоваться с другим предназначением. Выпить хоть немного я сейчас не мог, казалось, даже небольшой глоток способен разорвать мой переполненный желудок. Поэтому этот графин я взял с собой в туалет. Уже не выдерживая этой тяжести и распирания внутри, я даже не закрыл дверь уборной, склонился над унитазом под углом в девяносто градусов и сунул два пальца в рот. Лёгкое надавливание на корень языка вызвало у меня спазм, мышцы брюшины сильно напряглись, и, отчего-то испугавшись, я остановился и часто задышал, как в каком-то приступе паники. Я вызывал рвоту таким неестественным путём всего пару раз за жизнь, когда слишком переусердствовал с алкоголем. Тогда я был вынужден проблеваться и хоть немного облегчить своё состояние. Впрочем, и сейчас это было уместным. Нет в этом ничего плохого. Один раз можно... Это нормально. Правда же? Только вот на трезвую голову ощущается совсем по-другому. Как-то... жутко. Разозлившись на себя в очередной раз, в частности на свой необоснованный страх, я снова совершил попытку вызвать рвоту. В этот раз у меня получилось. В такие моменты нагрузка идёт и на сердце, поэтому лучше не вынимать пальцы и не делать передышек, буквально блевать сквозь руку. Пусть это и особо грязно и неприятно, зато провоцирует очередные рвотные позывы. Об этом я где-то читал. У меня слезились глаза и текли сопли, болела челюсть, долгое время находящаяся в напряжении, и почему-то область под ушами. Кажется, плохо пережёванные сухарики царапали мою глотку. Так как я съел много мучного, оно выходило с трудом и комьями, поэтому, когда желудок немного опустел, я выпил воды для продления акта наказания себя за слабость. Сначала я намеревался очиститься лишь немного, с целью унять физический дискомфорт и тяжесть. Однако сейчас что-то во мне требовало идти до талого. Я остановился лишь когда во рту появилась жгучая горечь, то есть, выходить наружу стал только желудочный сок, смешанный с водой. Я обессиленно сел на кафель, нажал на смыв, на автомате протёр руки, стульчак унитаза и пол туалетной бумагой. Только тогда я пришёл в себя и прислушался к тишине и своему внутреннему голосу. Он топил меня в перманентном чувстве вины и отвращении по отношению к себе. Я всегда презирал, осуждал и ненавидел самого себя больше, чем кто-либо. Говорят, никто не полюбит тебя, пока ты сам себя не будешь безусловно любить. Всё это бред. Выдумки. Чья-то блеклая надежда на лучшее. Безусловной любви к кому-либо не существует. Даже к себе. И никакого из возможных меня люди никогда не будут любить. Я чужой в каждой прослойке общества. По этой причине я и не должен жалеть себя и уж тем более— любить.