Полноценное исчезновение

На утро я проснулся с явной простудой. У меня ломило всё тело, воспалились лимфоузлы и миндалины. Температура не повысилась, и для моей матери это обычно являлось оправданием, по которому меня можно отправить в школу, однако в этот раз она отчего-то забеспокоилась. Она даже заметила, что я похудел, что в какой-то мере меня обрадовало, хотя я не понимал причины своих положительных эмоций в этом плане. Её опека обычно вызывала у меня что-то вроде отторжения, что было логично— я не привык к такому приливу внимания к себе с её стороны. В результате, она даже опоздала на работу, пока готовила мне суп. Обозначила, когда он будет готов, попросила хорошо поесть, оставила мне какие-то таблетки от кашля, пусть у меня его и не было, и жаропонижающее и настаивала измерять температуру несколько раз в день. Я предполагал, что заболел из-за своей вчерашней выходки. Мне было совестно перед родителями, я пообещал себе больше не издеваться над пищей. Есть мне не хотелось. Лёгкая эйфория всё же явилась, и я потратил её на прослушивание музыки и курение. Это ощущение слегка походило на хорошее настроение и вдохновение. Неприметный катарсис. Всё же, мой эксперимент не прошёл зря, однако же, больше я его не испробую. Хотя бы потому что после этой пресловутой голодной эйфории меня настигла тревога за свою жизнь. В самом деле, появились даже мысли о смерти, будто я и правда могу сегодня помереть из-за своей глупости, распрощавшись со всем, что приобрёл за свою короткую жизнь. Этот страх был одной из причин, почему я все-таки немного поел. Желудок уменьшился, и прежний объём пищи в меня не лез, а если бы я так резко поел, как раньше, то меня с большой вероятностью стошнило бы. Поэтому я просто машинально жевал и проглатывал, не ощущая ни вкуса еды, ни удовольствия. Переживая за своё здоровье и жизнь в целом, я настроил себя на то, что через пару часов я обязательно должен поесть ещё, желательно фруктов и овощей, богатых клетчаткой и витаминами. Придирчиво рассматривая себя в зеркале, я практически не обнаружил изменений, словно у меня была некая стадия дисморфофобии. У меня выпирали кости, большим изменениям подверглись ребра, ключицы и подвздошные области. Выступающие острыми островками позвонки покрылись синяками, ведь я качал пресс на жёстком полу. В уголках губ, как симптом гиповитаминоза, кожа была особо сухая и покрытая микротрещинами. Капилляры на глазах полопались, будто я ревел несколько часов перед сном, где-то на веках даже были бордовые точечные вкрапины. Тёмные впадины под глазами с каждым днём отвоевывали всё больше территории на осунувшемся лице. Я зафиксировал вес, посчитал индекс массы тела и узнал, что до внушительного дефицита меня отделяла пара-тройка килограмм. Ничего страшного, ещё наберу вес, буду снова выглядеть более здоровым. Ближе к вечеру, когда я успел посмотреть пару фильмов, поиграть в приставку и даже поспать три часа, мне стало скучно. Лучше бы я пошёл в школу, там хоть как-то можно время скоротать. Наверное, я не создан для спокойной жизни, мне требуются какие-то проблемы. Как иначе объяснить то, как часто я совершаю самые глупые ошибки? От бессмысленных самокопаний меня спасло множество сообщений от Баджи. Баджи: «ты живой там вообще? сильно болеешь?» «пиздец скучно без тебя в этой школе, твои очкошники во мне чуть дыру не прожгли, будто это я виноват, что ты простудился» «меня ещё снова на дополнительные занятия оставили, заебался сидеть и делать вид, что что-то понимаю» «пошли сегодня ко мне, наебенимся» «с ночёвкой отпросись, я не смогу тебя до дома проводить» «да ты и сам наверняка не дойдешь» «ну че?» «завтра выходной, если ты об учёбе печешься, трудяга ебаный» Почему бы и не пойти? Всё равно делать нечего. Убедившись, что у меня ещё остались деньги, и у родителей их просить не придётся, что я не очень любил делать, я решил, что действительно пойду. Тем более Баджи впервые позвал к себе, мне было очень любопытно посмотреть, как он живёт. Напоследок я написал маме о своём относительно улучшившемся состоянии и без труда отпросился ночевать, соврав, что иду к Коко. Так будет проще, к тому же, к нему меня отпускали без лишних вопросов. Я наспех собрался, надел тёплую толстовку поверх футболки, чтобы точно не замёрзнуть, захватил телефон, деньги и ключи. Убедился, что остался суп на ужин родителям, и вышел, не забыв запереть дверь. Баджи уже сообщил, что будет ждать меня у ближайшей к моему дому остановке, что находилась совсем рядом со школой. Он стоял там подальше от толпы людей, ожидающих транспорта, и курил. Заприметив меня издали, он лениво помахал рукой. —И чего это ты заболел? — не понимал он, внимательно оглядывая меня с головы до ног и молча делая выводы о моем внешнем виде. — Поедем на автобусе. По вынесенному вердикту стало ясно, что по его меркам выгляжу я недостаточно, чтобы преодолеть путь до его дома на своих двоих. Мне было всё равно, пешком или на транспорте, особого холода я пока не заметил. Хотя порозовевшие области на щеках и кончике носа приятеля подсказывали мне, что прогулка в такую погоду не пойдёт мне на пользу. Узнав, что нужный автобус будет через пятнадцать минут, мы зашли в ближайший супермаркет, чтобы закупиться выпивкой. Поздновато я спохватился, что в нём не продают алкоголь и сигареты несовершеннолетним, но у Баджи был поддельный паспорт. На двадцать два он, конечно, не выглядел, поэтому на всякий случай повесил свой школьный рюкзак на меня. Достаточно быстро и без лишних споров мы сошлись на сорокапроцентном недорогом коньяке и вишневом соке. Целью было именно не на шутку нажраться, может, и так, чтобы ползать. Я в целом редко пил "культурно" и чаще именно наедине с собой, например, когда мне хотелось выпить пива в одиночестве и таким образом слегка расслабиться. Мы словно бы итак не сильно напрягались, но чувствовали себя именно запредельно выжатыми. Впрочем, по отношению к Баджи это состояние было более объяснимым за счёт его частых подработок. Как оказалось, автобусы мы не любили по одинаковой причине — нас обоих укачивало. Поэтому мы молчали всю дорогу, преодолевая тошноту. Баджи повезло больше— он пристроился ближе к окну, уткнулся лбом к прохладному стеклу, и мог отвлечься на проплывающие изображения улицы. Мне же только и оставалось, что спасаться умиротворяющей тихой музыкой и свежим воздухом из открытого Баджи окна. Без недовольств так и не обошлось, многие люди часто поглядывали в нашу сторону, не осмеливаясь высказаться напрямик о том, что им холодно. Баджи словно и вовсе их не замечал, потому смущение легло в большей степени на невиновного меня. Так мы и добрались до нужной остановки, что, кстати, пустовала, если не считать бездомных собак, по которым можно было изучать анатомию. Хоть где-то никому никуда не надо. Незаметно для себя я уже привык к этому району, и уже не замечал контраста этой захудалой части города и той, в которой жил я. К счастью, от остановки до дома Баджи было рукой подать. Я, как топографический кретин, ушедший в свои раздумья, едва ли запомнил, как туда дойти. Как только мне открылся интересующий меня двор дома загадочного одноклассника, мое внимание, наконец, полностью сконцентрировалось на окружающей среде. Детская площадка здесь больше походила на какой-то пустырь, обросший колючими сорняками и заваленный поломанными кирпичами и непригодными к использованию по назначению шинами, с парой посредственных и жутко скрипящих качелей, полупустой и полуразваленной песочницей и маленькой горкой, причём только на последней темно-зеленая краска ещё сохранилась, пусть и была покрыта какими-то граффити, навевающими ещё большую тоску на эту, казалось бы, детскую радость. Никто и не постарался сделать эту зону для ребятни более красочной и интересной, не отдав ровно никакого должного внимания к деталям. Парочка детей дошкольного возраста сидели на лавочке у подъезда, к которому Баджи направился, и играли в карты. Поначалу я решил, что это мальчики, пока не понял, что одна из играющих — девочка, просто из-за короткостриженых волос, кепки и слишком большой для неё мужской рубашки было трудно не ошибиться. Им тут не холодно? Так легко одеты… В подъезде обстановка была ещё хуже. Удушающий запах никотина, который въелся в стены, препятствовал нашему поднятию на пятый этаж. Причём с каждым этажом его не становилось меньше. Лифт был сломан, по словам Баджи, его не чинили уже год. Со стен словно бы специально сдирали краску, а грязные граффити почти не оставили свободного места, может, именно поэтому где-то были надписи на надписях, которые невозможно было разглядеть. Рисунки и жуткие сакральные символы, которые оставлял Баджи на своей парте в школе, мне не повстречались, к счастью или сожалению. К моему облегчению, дошли до нужной квартиры мы беспрепятственно и, как только Баджи открыл дверь, на нас повеял свежий ветерок. В его квартире преобладал свежий воздух, и отдалённый аромат сигарет, но не тех, что на постоянке курил этот парень. Зайдя в квартиру и разувшись, я с интересом огляделся. Интерьер не представлял из себя ничего особенного. Абсолютно ничего. Узкий коридор, деревянный шкаф, занимающий большую часть этого пространства. На потолке висела тусклая люминесцентная лампа. У порога толпилось небольшое количество женской обуви, и каждая из них с высоким острым каблуком. Когда Баджи открыл шкаф, чтобы повесить свою кожанку, я увидел несколько женских пальто разных по длине и цвету. Это всё добро его матери? А где вещи отца? Видимо, его в этом доме не было вовсе. На кухне, что располагалась слева и в двух метрах от входа, всё было достаточно примитивно и даже бедно обустроено. Шкаф для посуды, стол, два стула, плита, стоящая на ней маленькая кастрюля, низкий холодильник, на который был прикреплён с помощью магнита пустой лист. Небольшая гостиная вмещала в себя диван, телевизор, расположенный прямо на полу, и два шкафа, на одном из которых разложили учебники, мангу и другие книги. Деревянные полы тревожно скрипели почти на каждом шагу, а тускло-бежевые обои на стенах местами были ободраны, а где-то уже устрашающе сползали, как мёртвая плоть. На потолке можно было наблюдать заплесневелые участки. Наибольшим успехом обладала уборная, словно в ней только недавно провели ремонт. Вроде и ничего лишнего в этом доме, даже как-то пусто, пусть и такое небольшое пространство не уместило бы в себе больше предметов быта, тем не менее, было достаточно чисто и убрано. Была ещё какая-то комната, но Баджи сказал, что она принадлежала его матери, и туда я, разумеется, не посмел заглянуть. Как комментировать своё нахождение здесь я не знал, поэтому лучшим ответом на всё было молчание. Хотя я, безусловно, мог похвалить квартиру за опрятность, в ней явно старались следить за порядком. Только вот переживал, что мои комментарии примут за жалость. Занавеса комнаты, в которую я не заглянул, вдруг мягко колыхнулась и из неё вышла мама Баджи. Мои представления этой женщины шли врозь с реальностью, потому я был максимально шокирован. На вид ей было не больше тридцати, хотя наверняка хотя бы тридцать с лишним ей и было, выглядела она достаточно неплохо и обладала приятной внешностью. Может, последняя мысль посетила меня, потому что она была похожа на Баджи. Такие же глаза и нос, тонкие губы, острые скулы, худощавое телосложение, что только подчёркивало облегающее и короткое чёрное платье. Разве что волосы у неё были прямые и по длине доставали до нижнего угла лопаток. Густые наращённые ресницы делали её взгляд уставшим и, как мне показалось, не очень ей подходили. В руке у неё была пачка сигарет, такой же марки как у Баджи, только красного цвета. Я догадался, что они вишнёвые. Увидев их вместе при иных обстоятельствах я бы, наверное, даже подумал, что они брат и сестра. Женщина окинула меня небрежным взглядом, в котором, как мне показалось на долю секунды, промелькнуло изумление. — Здравствуйте... — промямлил я в полном смятении. В ответ мне женщина насмешливо хмыкнула и кивнула головой, а потом обратилась к сыну, что в нынешний момент интересовал её куда больше. — Я не могу найти зажигалку. Говорила она громко и как-то грубовато. Вот здесь мои ожидания были оправданы. Баджи, что всё это время сверлил её чрезвычайно недовольным взглядом, тяжело вздохнул. Он подошёл к шкафу, открыл дверцу и, достав открытую прямоугольную коробочку, громко захлопнул шкаф. Приблизился к матери и протянул коробку. Женщина озадаченно нахмурила тонкие, выщипанные в прямую форму брови, как у большинства женщин, следящих за модой, и взяла из этой коробки сразу три зажигалки, видимо, чтобы в будущем не остаться без возможности покурить и не ждать прихода сына ради этого. — Ты и сегодня уходишь? — вдруг спросил Баджи с нескрываемой надеждой в голосе. — Ага. — Утром вернёшься? — Как получится. Опешивший от происходящего, я стоял как вкопанный, не зная куда себя деть. Баджи с каменным лицом положил мне руку на плечо и подтолкнул на кухню. Через пару секунд мы увидели, как эта женщина снова вышла, как оказалось, ей потребовалось накрасить губы темно-красной помадой. Она накинула на себя ярко-красное пальто чуть выше колена и обулась в чёрные лакированные туфли. Протерла их влажной салфеткой, легкомысленно отбросила её куда-то в сторону, и, положив в свою сумочку сигареты и зажигалку, вышла из дома, так и не попрощавшись. Кажется, это было в норме вещей в этом доме. За закрывшейся дверью я слышал постепенно стихающее цоканье каблуков. — А твои родители, какие они? — проводив свою мать мрачным взглядом и выбросив оставленную ею салфетку в мусорное ведро на кухне, спросил Баджи. Никогда не видел такой обиды и презрения в его глазах, пусть он и старался тщательно скрыть эти негативные эмоции. О своей маме он мне ничего так и не рассказал, но насколько я понял, их отношения были достаточно натянутыми. — Если честно, я и сам не особо их понимаю. И не особо помню... Кажется. — Какой же ты неопределённый. Наверное, все наблюдатели такие. Но если ты плохо их помнишь, значит, их всегда было мало. Выбрали работу? — Они утверждают, что это ради меня. Да и почти все родители такие. — Конечно, им проще сказать так, даже если это ложь. Их тоже можно понять. Дети— это очень проблематично, не каждый справится. — Это его мать в него внедрила такое мнение? — К сожалению, в этом мире даже винить некого. Должно быть, они часто принимали решения за тебя? — Ну... Я бы сказал, что они делали это так, будто предсказывали всё наперед. Когда кто-то обладает большей уверенностью, ты в некотором смысле интуитивно поддаешься. — То есть, навязывали тебе что-то? — Просто говорили неопровержимыми фактами. И это не было со зла. Так, будто у меня и нет выбора, будто сама судьба так распорядилась. — Возможно, это одна из причин почему ты не знаешь, кем на самом деле являешься, — хмыкнул Баджи. Эти психологические терки вели меня к тому, что мне не нравилось. Мне было некомфортно знать об этом. С одной стороны, конечно, приятно иметь возможность знать хоть одну из причин, но, знаете, когда ты так далек от себя, тебе не очень привычно стремиться ближе к самому себе. Причинно-следственные связи ложатся на тебя мёртвым грузом. Ты не понимаешь, подали тебе верёвку в виде облегчающего стимула, за которую следует ухватиться и вынырнуть, или это удавка, представляющая из себя удушающий долг. Баджи знает о своих причинах чуточку больше меня. Он более осознанный. В этом кроется смелость. Зачастую храбрым людям проще в познании себя, они хотя бы не боятся наткнуться на неприятную правду о себе. И я никого не осуждаю, кроме себя, зная, что и в этом нет никакого смысла. Я просто аморфно следую за течением времени, полагаясь на свою судьбу. И в том, что в последнее время мое непредсказуемое внутреннее «эго» агрессивно рвётся наружу, тоже нет ничего удивительного. Просто так получилось. Я оправдываю всё, что можно, этой несгибаемой лишними подробностями фразой. — Почему-то люди вокруг меня всегда слушали только себя, наблюдали лишь за собой и любили давать обещания, не беспокоясь об их выполнении, — вдруг сказал Баджи, открывая упаковку шоколадного печенья.— Ну, это я обобщил, конечно, не все ведь были такими. — Я тебя понимаю, — хмыкнул я. Мне хотелось бы знать, какую сторону в его умозаключении занимаю я. — Хочу выйти за рамки твоего понимания. Баджи схватил коньяк, оставленный мной на стульчике, и открывашку для бутылки, что лежала прямо на столе. Только лишь она и темно-красные лужицы вина. В углу около холодильника мной было обнаружено аккуратное столпотворение из пустых бутылок вина, будто их просто коллекционируют. — Сколько раз просить её протирать стол, — ворчал себе под нос Баджи, взяв эту работу на себя. Уверен, когда-то он принципиально не делал этого, в надежде, что его мать сдастся первой, но не выдерживал достаточно долго. Он был очень чистоплотным. Даже одевался всегда опрятно, рубашки надевал редко, но они всегда были идеально выглажены. Вряд ли это было с целью создать впечатление в меру обеспеченного ребёнка, ведь этот парень просто нуждался хоть в каком-то порядке в своей жизни. Комнаты у него своей не было, поэтому спал он на диване в гостиной. Я думал, мы напьёмся на кухне, однако в гостиную мы и направились. — Блять, опять забыл, — ругнулся Баджи, смотря себе под ноги. – Не наступай на порог. Сколько эту поебень не пытаюсь починить, смысла нет. Я вовремя опустил обеспокоенный взгляд на деревянный порог кухни, краска с которого сошла почти полностью, и перешагнул через него. А что не так? Посмотрев под другим углом, я понял, что он прогибается, стремясь куда-то вниз. Сколько же лет этой квартире? Когда в последний раз в ней проводился капитальный ремонт, если, конечно, был хоть раз? Мы расселись на полу, игнорируя диван. Коньяк налили в обычные кружки для чая, заполнив до половины, чтобы другую дополнить соком. Я предположил, что их в доме всего три кружки, ведь на воду была выделена только одна на двоих. Либо это только мне, ведь Баджи пил прямо из наполовину пустой пятилитровой бутылки. Прямо в доме Баджи и курил, не расположившись ближе к открытому окну на балконе. Вряд ли он всегда курил на балконе, о чем говорили прожжённые пеплом участки на полу. — Как думаешь, какая вода вкуснее? — спросил он, закрывая её крышкой. — Самой вкусной она кажется, когда у тебя обезвоживание. — С языка снял. Когда-то я следил за питьевым режимом и старался пить именно свою норму. Привык с трудом, но всё же забил, ведь тогда вода не приносила удовольствия. — А как ты рассчитывал? По какой формуле? Сколько миллилитров в итоге вышло? — Я брал тридцать на килограмм веса. В итоге вышел литр и шестьсот пятьдесят миллилитров. Мог бы просто спросить мой точный вес, если тебя это интересует, — догадался Баджи, сверяя количество смеси из коньяка и сока в двух стаканах. — Так слишком просто, — фыркнул я, мысленно подсчитывая. Вес Баджи составляет пятьдесят пять килограмм. Точного роста его я не знаю, но чуть выше ста восьмидесяти. Выходит, у него дефицит массы тела. — Сейчас я определённо вешу больше, чем прежде. Индекс массы тела ты тоже способен рассчитать без моего роста? — Нет, — честно признался я. — Но, думаю, семнадцать... Или даже шестнадцать? — Может, — туманно ответил Баджи. — У меня метаболизм быстрый, поэтому так мало. — Ты двигаешься слишком много, а ешь слишком мало. — Есть такое, но в этом и весь кайф. Самой вкусной еда кажется именно тогда, когда ты в ней особо остро нуждаешься. — Заболевания желудочно-кишечного тракта так не считают. — Пф, да сейчас у каждого такие имеются, даже у отбитых приверженцев здорового образа жизни. А я из тех, кто висит на турнике с зажжённой сигаретой в зубах. На каждое моё умозаключение и очевидные факты Баджи всегда находил какое-то опровержение. Так он веселился, идя против правил, или же просто не умел признавать поражение? — Какие ассоциации у тебя вызывает слово «дом»? — спросил он, когда мы хлебнули этого примитивного напитка. Коньяк тут же обжег мне слизистые и пищевод, желудок отозвался на этот жар какой-то лёгкой пульсацией. Я поморщился и скорее потянулся к воде. Баджи даже не скривился и не закусил эту горечь печеньем, преспокойно докуривая сигарету. Только сейчас я отметил, что его сигареты были достаточно дорогой марки. На это он не экономил, забавно. — Место, где ты живёшь, — просто следуя логике, ответил я. Более философская беседа ждала нас впереди, в стадии сильного опьянения. — А у тебя? — Место, олицетворяющее моё ментальное состояние. А слово «жизнь» с чем ассоциируется? — Отрезок времени, что мы должны пройти. — Как уныло. То есть, умри ты хоть сейчас, ты даже не пожалеешь ни о чем? — Не знаю. Я же ещё не умирал. Хотя... Сейчас мы тоже умираем. Больше живём или умираем? А зачем ты спрашиваешь, проверить хочешь? Баджи прыснул по смеху, болезненно подавившись никотином, а потом предсказуемо закашлялся. — Ну и забавный ты, — держась за сердце, продолжил смеяться он. Только сейчас я вдруг заметил, какие глубокие и миловидные ямочки появляются у него на щеках, когда ему искренне смешно, и какая живость прослеживается во взгляде. — Честное слово, никогда таких ебнутых не встречал, — с хитрым прищуром смотря на меня, ухмылялся он. В его глазах лихорадочным пламенем бушевало веселье, подтверждая сказанное. — Это взаимно, — тоже широко улыбнулся я. Приятнее всего улыбаться, когда тебе по-настоящему хочется этого; смеяться — когда челюсть разрывает от смеха, и колит в боку. В последнее время я редко так смеялся, будто заразился от Баджи его проклятым холодом. Мы пили быстро и старались не закусывать, чтобы нас быстрее вставило и сознание исказилось до степени невозврата. Меня развязывало в разы быстрее, ведь Баджи был более закаленным алкоголем. Падая вниз, я создавал лучшие моменты, открывал обыкновенность тяжёлых слов, вникал в суть бытия и устройства мира, в котором был рождён, мыслил глубже, чувствовал ярче, говорил честнее. По мере того, как наши разговоры становились всё печальнее, а темы для них выбирал исключительно Баджи, я ощущал лёгкое головокружение, теряя связь с реальностью, спотыкаясь о свои ставшие неустойчивыми принципы и логический образ мышления и больше не пытался бороться с эмоциями. Даже с пустотой, что незаметно наблюдала за моей уязвимостью, приближаясь вплотную. За открытым окном слышался шум проезжающих машин, чья-то матерная ругань, переходящая в громкие крики. В доме уже значительно похолодало и потемнело, но мы не хотели закрывать окно и включать свет. Баджи лишь изредка щёлкал зажигалкой, освещая своё грустное лицо. Он больше не казался мне лишённым эмоций человеком. Ручаюсь, на самом деле тяжёлая печаль никогда не сходила с его лица. Просто он прятал её наличие за маской безразличия, чтобы не чувствовать себя безысходно безоружным и отчаянно тонущим. В этом доме мне было спокойно. А когда я узнал, что Баджи сам поспособствовал ремонту в ванной и планировал перейти на кухню, потратив свои с трудом заработанные деньги, мне стало ещё и уютно. Вроде это и не мой дом, так почему я ощущаю такую благодарность по отношению к этому парню? Конечно, это всё потому что мои эмоции сейчас под властью алкогольного опьянения. Этот яд дарует лучшее утешение, ему хочется безотлагательно довериться, благодарить за существование, отдать дань уважения производителю. — Знаешь, Чифую Мацуно, мы всё бредим о свободе, но ведь... Она явилась благодаря нашим пережитками прошлого. Придя на этот свет стерильными и безмятежными мы ни о чем не волновались. И абсолютно понятно, ясно, как день, что свобода есть лишь в выборе зависимостей. И тут её абсолютность перекрывается деньгами. Хотя, можно притвориться бездомным, просить милостыню. Кто-то бездомных жалеет, и я в их числе. В этом районе бомжи пьют алкоголь, в более благополучных— они могут позволить себе закусывать его дорогими фруктами. — Но так или иначе люди и там и тут не сильно отличаются, — разбавил его нетрезвые размышления я.— Иногда я думаю, что все такие одинаковые, что даже тошно становится. — Люди разные, — приглушённо отрицал Баджи, но скорбь в его глазах, что озарило пламя зажигалки, по-секрету поведала мне, что он и сам не особо верил в свои слова. — Разные, кажется, но все достойны одинаковых возможностей... Наверное, — ещё тише повторил он, отбросив зажигалку, словно боясь очередного разоблачения. Он тяжело вздохнул и, положив голову на диван, устремился взглядом в потолок. Я следил за ним, в ожидании очередной искренности, которая и правда последовала. — Когда-то я хотел быть жестоким, стремился к хладнокровию, чистейшему равнодушию. Такие люди ни от кого не зависят, ничему не подчиняются, им не бывает больно, они не завидуют, не ревнуют и не бывают одержимы. Так думал я. Я решил, что это и есть свобода разума. Таких людей принято считать сильными. Но у меня получилось лишь казаться таким. Я жестоко шутил, плевался сарказмом, смеялся над чувствами других или игнорировал. Я делал вид, что меня ничего не волнует. Люди вокруг поверили в это и отдалились, и ложь была вынуждена повторяться. Без нее я уже был ничем. Когда я остался один, то понял причину, по которой от меня все уходят— никто не хочет, чтобы с ними обращались так пренебрежительно. Все хотят ощущать ценность. Всем, как и мне, нужна значимость. Мы ищем значимость в каждой незначительной детали. В чём-то мы все такие одинаковые, что нам даже очень просто сближаться, но нам мешает эгоизм. Чужая заинтересованность в нас— и есть то, что позволяет нам почувствовать себя ценными и нескучными. Хладнокровные люди, которые не требуют и не отдают ничего взамен — это одинокие люди. Никто не будет за ними бегать слишком долго. А ничего не требовать от этой жизни просто невозможно. Иногда эта истина казалась мне невыносимой, но, кажется, я привык к ней. —И что, с тобой просто перестали общаться? — нахмурился я. — Нет, со мной общались. Но это было не так, как прежде. Наши отношения были только из "уважения". Инициатором прекращения и такого минимума общения снова был я. Никогда не строй из себя невесть что. Будь искренен. Завидуешь, грустишь, ревнуешь, злишься— высказывай всё напрямую. Да, иногда добро притягивает зло, но доброта вовсе не бессмысленна. Она нужна тебе, как человеку. Обладать эмоцией — это человеческий фактор. В конце концов, если ты рождён человеком, то и живи как ему подобает. Вопрос в том, что не обладает ли нами эмоция. В любом случае, это правда— мы ценим, когда теряем. Поэтому так любим терять истинных себя. — Выходит, малодушие — слабость? — Именно. Если оно действительно показное. У меня ведь так и не вышло потерять человеческие качества в идеале. Почему-то мне кажется, что любой выживший человек в каждом фильме про конец света в итоге страдал больше всех вместе взятых. И остался в живых он из-за своей отстранённости. Хладнокровие и отчуждённость — это способ выжить. Даже те, кто самолично шагают под поезд, до последнего мечтают жить дальше, просто иначе, не так, чтобы однажды стоять на рельсах, связав себя по рукам и ногам своими несбыточными мечтами, незакрытыми травмами и неудовлетворительными потребностями. — И ты решил, что лучший способ избегать одиночества— это искажать сознание? — Не сразу. Всё идёт постепенно. Начиналось с максимально громкой музыки. От скуки и недостатка общения и внимания спасало. В какое-то время от безнадёги я был даже дружелюбен со всеми, пусть и видел, что каждый уже разбит по группам. Каким-то людям я вроде нравился, ведь старался быть доброжелательным и стремился помогать им. Но я всегда чувствовал, что этого мне мало. Возможно, сначала мне стоило разобраться с самим собой, разложить себя по полочкам. «Всё идёт постепенно». То есть, ему ещё есть куда стремиться. Это и есть самое страшное в его нынешнем положении. И если когда-то он будет стремиться к рельсам, то только для того, чтобы молча выискивать взглядом ожидающих поезда. А идущих по краю никто не толкает. Они оступились сами и, падая, пытаются найти причину, чтобы ухватиться за лучшие моменты, и те, в свою очередь, превращают своих обладателей в разноцветное месиво из совершенного ими добра и зла, мрачного стыда и липкой грязи. — Странно. Иногда меня посещают мысли броситься под поезд, но чтобы бросить курить или пить— ни разу. В этом ты тоже меня понимаешь?— на последнем вопросе он тихо хмыкнул. — Ты бы правда так сделал? — спросил я, пропустив его вопрос мимо ушей. — Нет, ты что? Я бы выбрал более скромную смерть. Зачем травмировать ни в чем неповинный поезд каким-то неудачником? Вскоре наступила полночь. Мы ещё над чем-то посмеялись, над чем-то совершенно несмешным и обыденным, напускали мыльных пузырей с балкона, шутили над пьяным соседом Баджи, что уснул на скамье детской площадки. В результате и сами туда вышли, нас обоих очень тянуло на эту печальную зону детского небытия. Покачались на довольно маленьких для нас качелях, меня даже укачало. Случайно разбудили соседа, но он, словно поняв, что мы всего лишь бухие малолетки, не достойные его внимания, не стал возмущаться. Хотя, наверное, сил буянить у него не было. Как, впрочем, и у нас. Баджи начало клонить в сон. Мы вернулись в квартиру, тогда то я и понял, что Баджи даже не закрыл дверь на ключ, но сформулировать своё недовольство его легкомысленностью я почему-то не смог. Он достал подушку и постельное бельё, разложил диван не без моей помощи, и, с горем пополам расстелив простыню, улёгся и задремал чуть ли не сразу, как подушка коснулась его щеки. Напоследок утомлённый парень успел невнятно пробормотать: — Если она придёт, не обращай внимания. Спокойной ночи. Я ни разу ещё не услышал, чтобы он назвал эту женщину мамой или хотя бы по имени. Обходился местоимениями, словно чувствовал, что так будет правильнее. Я не знаю, кем являюсь для Баджи. Он не знает, кем для него является его мама? Мне была предоставлена маленькая подушка от дивана. Я лежал, глядя в потолок, наблюдая за сгущающейся темнотой и тем, какие тусклые тени отбрасывает фонарь на стены, с которых сползали однотонные бежевые обои. На улице снова кто-то громко разговаривал, это было хорошо слышно через закрытые окна. В квартире на верхнем этаже слышались шаги и громкий плач маленького ребёнка, которого никак не могли успокоить, если, вообще, пытались. Сквозь стадию дремоты, которая вскоре могла отпустить меня в глубокую фазу сна, я ощутил копошение по правую руку от себя. Баджи проснулся. Мне хотелось что-то ему сказать. Я ошибочно решил, что уже говорю, и повторил фразу дважды, прежде чем возмутиться тому, что меня игнорируют, а потом понять, что мой рот не открывался. Мне было слишком лень даже издать звук, а Баджи, которого я хотел спросить о самочувствии, уже ушёл, случайно наступив рукой мне на лодыжку, пока неуклюже выбирался из своего спального места. Спустя какое-то время сосредоточенного ожидания, где я мог выступать лишь слушателем, скованным своей изнуряющей бессонницей, до меня стали доноситься звуки рвоты. Я разлепил тяжёлые веки, обнаружил, что моё тело тоже какое-то тяжёлое и словно бы проваливается сквозь текстуру дивана. Когда я держал глаза открытыми, то тьма вокруг сгущалась и намеревалась замкнуться, поглотив меня в своё неизмеримое пустое пространство. Мне было некомфортно, поэтому я закрывал глаза в момент, когда непроглядный мрак приближался всё ближе, словно бы так играясь с ним в прятки. Но тогда мне казалось, что я проваливаюсь куда-то вниз, к ядру земли, тону в яростном течении бесконечности, одновременно пытаясь ему противостоять. Тяжёлое ощущение. В комнате было душно, мне не хватало воздуха, а в груди копошилась какая-то необъяснимая тревога. А ведь мне казалось, что это тот самый перепой, когда я наконец-то усну раньше кого-то или вместе с ним. Пора смириться, это невозможно. Мне придётся валяться безвольным усталым овощем с претензией на живучую, как я, тревогу и проводить в компании своих несуразных мыслей, изнуренности, ночи или просыпающегося солнца большое количество времени. Может, в этом что-то есть, но, если честно, это меня пугало настолько, что иногда я думал больше не употреблять алкоголь. Словно я и без него умею спать, как нормальные люди. Все-таки нужно посетить врача, если обычные седативные не помогают. Если даже сорок градусов коньяка не могут меня усыпить. Внезапно я услышал звонкий стук каблуков по бетонному полу подъезда и открывающуюся дверь. Сначала даже подумал, что это соседи, но как-то сориентировался, что вернулась мама Баджи. Они ничего друг другу не сказали, как два сожителя, которым нет дела до личной жизни друг друга. Ей было всё равно на его состояние, ему было всё равно, где она была и почему вернулась в два часа ночи. Это их взаимное молчание делало из них чужих друг другу людей. Возвращаясь на диван, Баджи больше себе, чем ей, высказал своё недовольство: — Могла бы у своего ёбыря остаться. Возвращается, только когда действительно не ждут. Он вернулся и лёг на своё место, положив на мой живот руку. Меня, к слову, итак подташнивало, но я не мог понять, нужно ли идти блевать. Было страшно не заметить ком тошноты, подступивший горлу, и блевануть прямо здесь. Пока я тревожно размышлял о том, как успеть добежать да ванной в таком случае, или куда лучше нацелиться, чтобы легче и быстрее всё убрать, Баджи снова провалился в поверхностный сон. Не выдержав натиска тревоги и раздражительности по поводу того, что уснуть у меня не получается, тем более в таких некомфортных условиях, где руки и ноги Баджи лежат на мне, итак ощущающим себя утопающим, я скинул с себя его назойливые конечности, не особо волнуясь, что могу разбудить безмятежно спящего, и сел к нему спиной. Я оглянулся, чтобы посмотреть на него. Во сне он казался каким-то беззащитным и словно бы помолодевшим на десяток лет. Он снова маленький, его родительница возвращается за полночь, не боясь разбудить своего сына, а в его доме, пожалуй, беспорядка больше, чем сейчас, подобно ментальному состоянию этих хозяев. Мне хотелось позаботиться о нём, такое чувство он вызывал у меня постоянно, но сейчас оно стало острее, гораздо глобальнее за счёт пьяного состояния. Алкоголь мне был противопоказан по причине того, что слишком утрировал мою приобретённую в процессе социализации эмпатию ко всему живому. Наверное, Баджи очень захочет пить. Как пойти на кухню за оставленной там бутылкой воды, если придётся пройти мимо открытой комнаты его матери? Я обреченно вздохнул, поправил подушку Баджи, которую он зачем-то пытался делить со мной, но в итоге занял полностью; накрыл его пледом на всякий случай, ведь ночью точно похолодает. Словно заметив мои действия, парень провёл рукой по месту, где только недавно лежал я, исполняя роль валика для настойчивых объятий, больше напоминающих мёртвых хватку. В страхе, что он все-таки проснётся, я подложил ему под руку свою подушку. Баджи чуть нахмурился во сне, будто предчувствуя обман, отчего мне вдруг стало совестно. Стоит отметить, что если ему не хватает сентиментальности и сверхсильной опеки, то он обратился по адресу. Я тихо хмыкнул своим мыслям и направился на кухню. Я шёл туда чуть ли не на носочках и затаив дыхание, лишь бы остаться незамеченным, в частности для официальной хозяйки дома. Судя по звукам, она смотрела какие-то видео в телефоне на достаточно внушительной громкости. Успешно пронеся в гостиную воду, я сам жадно отпил из неё, а потом снова лег. Едва моя щека коснулась постели, переживания о своих безуспешных попытках спать атаковали меня с новой силой. Складывалось впечатление, будто мой мозг и тело живут отдельными жизнями, где первый работает до перегорания и паразитирует внутри второго, а последнее, в свою очередь, держится на последнем издыхании, утомившись от атрофирующегося главы системы. Ничего страшного, я всё равно усну, рано или поздно, и даже не замечу в какой момент это произойдет, ведь, как правило, сон настигал меня резко, заведомо изнурив долгим ожиданием. Говоря наперёд, так и случилось. Вполне благоприятный исход. Я даже почти вовремя сумел предсказать, что меня всё-таки вырвет. Своевременно встал и пошёл в туалет, ощущая себя невменяемым и избитым. Мама Баджи, вероятно, меня все-таки заметила, и слышала, как я, едва успев склониться над унитазом, изрыгаюсь рвотными массами, но моему чувству стыда не хотелось верить в очевидное разоблачение. Адская смесь в виде коньяка, смешанного с горьким вишнёвым и желудочным соком, выходила, болезненно разъедая стенки гортани, благо, не через нос. Часть месива, попавшую на сиденье, я легкомысленно вытер коленом, будучи не в состоянии волноваться о чистоте брюк. К счастью, не забыл нажать на смыв и прополоскать рот. Не сильно волновался, что не почистил зубы на ночь. На пьянках подобные ритуалы отходили на второй план. Как я в скором времени всё же уснул на диване я не помнил, как и не помнил о чем думал непосредственно перед засыпанием. И, конечно, не заметил, как Баджи проснулся посреди ночи, когда я был в туалете, испугался, что меня нет, и, увидев мою толстовку, решил позже сжечь её от обиды; а потом проснулся снова через пару часов поверхностного сна и светил на меня фонариком, тихонько посмеиваясь над тем, как я что-то говорю во сне, и пытался беседовать со мной сам. О чем я бредил в эти злополучные пять утра он мне не рассказал и, наверное, это было к лучшему.