Иметь выбор – свобода

— Верну её к вечеру. — Уж верни, я во второе такое путешествие не пойду. Сатоши передал локоть девушки в незнакомые руки. Ладонь Кадзу была большая и узкая, длинные пальцы почти невесомо, но цепко коснулись ткани одежды, совсем не сжимая руку. Носа коснулся запах осенних листьев, кожи и металла. Совсем невесомо, мазнув самый кончик и тут же исчезнув. Дом Чонгана остался позади. Кадзу мягко придерживал руку девушки, совсем не спеша в своих шагах. Сэцуко шла аккуратно, боясь оступиться, запнуться, поскользнуться. Она была уверена, что ниндзя поймает её, но это пугало гораздо больше, чем испачканная одежда и ушибленные конечности, ведь тогда она окажется в его руках. Стараясь сосредоточиться на дороге, а не на волнующем её человеке, Сэцуко сохраняла молчание. До этого люди из деревни заговаривали с ней сами, но Кадзу молчал. И молчание это было сродни пытке. Шли долго, звуки гнущихся на ветру веток окутывали неуютностью. Наконец, он остановился, всё так же аккуратно придерживая её локоть. — Дальше пойдём — травы твои растопчем. Отсюда начни, потом вперед двигайся. Его голос был глубокий, отдающий мягким скрежетом. Как камень, брошенный в пустой колодец. Что совершенно не было похоже на ощущение его взгляда. — А вы? — Ты. Что я? — А ты… Что делать будешь? Кадзу тихо хмыкнул. Сэцуко представила, как дёрнулась бы от этого его щека, если бы она могла до неё дотронуться. Тут же одёрнула себя. — Тут буду, любопытная. Посмотрю. «На меня?», пронеслось у неё в голове. Стоять дальше становилось всё более неловко, в конце концов девушка побоялась выглядеть глупо. Она мягко присела, одёргивая полы кимоно назад, и опустила руку в холодные длинные стебли. Пальцы легко коснулись пушистого кончика травы, мягко скользя по ней вниз. Листья у неё были длинные и тонкие, грозящие порезать кожу, если слишком сильно сжать. Вторая рука, поставив небольшую заготовленную корзину рядом, достала из неё нож. С цепким звуком стебель отделился от корня и отправился в темноту корзины. Корень тоже пригодится, поэтому Сэцуко подковырнула его тупой стороной ножа. Две части травы соединились на плетеном дне. Медленно, гусиным шагом она пробиралась все дальше, пока, наконец, в бедрах и икрах не начало ныть. Поднявшись, она мягко покрутила ступнями. — Надо идти дальше. Дедушка Чонган говорил, что у реки растёт цувабуки. Кадзу не ответил, только шаги позади стали приближаться, вызывая волну мурашек по спине. Сэцуко абсолютно не понимала свою реакцию. Это всего лишь человек. Такой же, как Сатоши, Чонган, Такао и как она сама. Но ощущения его взгляда неизменно вызывали тянущее чувство ниже ключиц. Он вновь коснулся её локтя и повёл в сторону, стараясь держаться совсем еле заметных тропинок. Чем дальше шли, тем беспокойнее становился лес. Ветви уже не просто колыхались на ветру. Они трещали, со скрипом прогибались под тяжестью тушек птиц и животных, что ещё не успели улететь или уснуть. Мокрые листья издавали слякотный звук. Упавшие ветки щелкали, будто кто-то тонкий, но совсем не аккуратный следует за ними попятам. Сэцуко сразу же вспомнила рассказы бабушки о лесах, в который водятся ёкаи. Кожа у них такая светлая, что почти прозрачная. Зубы большие и острые, торчащие из-под растянутой пасти. Рога на голове вьются, как змеи в реках. А рык такой, что сердце замирает. Ждут в своих лесах, мхом и листьями прикрывшись. Ждут детей и заблудших путников. Конечно, в лесу, куда ей разрешалось ходить ничего подобного не было, но сейчас страшные истории оживали, заставляя колени дрожать, а волосы вставать дыбом. Должно быть, легкий испуг отметил Кадзу, потому как заговорил он совершенно неожиданно. — Зачем? Сэцуко растерялась, не понимая вопроса. — Что зачем? — Цувабуки. Цветы как цветы. Мысли закрутились вихрем, прогоняя страшное наваждение и сменяясь, снимая оцепенение с зажатых плеч. — Это для вас они цветы как цветы. А листья у них имеют целебные свойства. Если под проточной водой подержать пару часов, а потом сварить — настой получится. При отёках горла помогает, ушибах, кровоподтеках. А ещё можно сырые листья над огнём подержать, растереть, а когда они мягкими станут — приклеить к обмороженному или обожжённому месту, или к порезу. Сэцуко совершенно расслабилась, даже не обращая внимания на дорогу. Кадзу слушал молча и внимательно, уводя её всё дальше от пугающего неизвестного леса. Где-то далеко в голове мелькнула мысль, что спросил он её специально, чтобы отвлечь. Но мысль эта была такая безобидная и неважная, что сразу же потерялась. — А если сок из листьев выжать и выпить, то вызовешь рвотный рефлекс. — Зачем нужны другие травы, если эти могут всё. — И вовсе не всё. Но под рукой лучше иметь, всегда пригодится. Знакомые всплески волн приближались. Вокруг стало ощутимо холоднее, значит, река совсем близко. Дорога кончилась, под ногами перекатывались мелкие камни. Кадзу не стал вести Сэцуко к воде, не за чем. Цувабуки росли на самой окраине чащи. Снова выудив из наполовину полной корзины нож, девушка принялась срезать цветы под корень. То, что в земле, не несло никакой ценности, а потому оставалось в покое. Совсем рядом обнаружились ещё пара растений, не избежавших участи цветов. Сэцуко двигалась всё дальше и дальше, изредка шаги Кадзу догоняли её. Когда корзина была уже полная, девушка удовлетворенно выпрямилась, разминая затёкшую спину. Мысль кольнула её тонкой иголкой. — Кадзу. Он не ответил, но это и не было нужно. Кожу зажгло пристальным взглядом. — Хорошо бы пару саженцев забрать. Цувабуки — зимний цветок. Даже в снег растёт. У дома дедушки Чонгана посажу, будут пользу приносить. И зрячих радовать. Они, говорят, яркие, как солнце. И красивые. — Красивые. Щёки запылали так сильно, будто он говорил совсем не о цветах. Сэцуко решила, что берет на себя слишком много, и что колкие глаза наверняка подметили зардевшееся лицо. Она быстро потерла скулы и нос тыльной стороной ладони. — Давай выкопаем парочку и вернёмся, холодно тут. Ветер лицо так и щиплет. Ещё один смешок поднял в груди волну негодования. Не поверил? Теперь, внутренне взбунтовалась Сэцуко, много на себя берёт он. Сердце пробило молнией всё тело, когда шершавая рука мягко отняла из ладони нож. Конечно, не голыми же руками корни выворачивать. Назад они шли уже быстрее. То ли дорога стала понятной и предсказуемой, то ли хотелось скорее избавиться от ноющего внутри волнения. В одной руке Кадзу нёс целых четыре куста цветов, а другой всё так же придерживал и направлял Сэцуко. Девушка же прижала корзину к себе, боясь по дороге выронить хоть одну травинку. Согласно внутренним часам, до деревни добрались скоро. У дома Чонгана Кадзу отпустил девушку. — Сама его зови. Увидит порог в земле — цветы эти на могиле высадит. Сравнение было грубым, как и голос его произнёсший. Но, как ни странно, теперь Сэцуко находила его приятным. Дверь мягко поддалась, впуская в дом свежий воздух и выпуская из него терпкий запах нового отвара. — Вернулись. И солнце ещё не село, скорые вы. Ну, чего дом выстужаешь, заноси корзину. — Дедушка Чонган, мы принесли цувабуки, у дома посадить. Свежие листья всегда нужны. — Кусты притащила! Со старческим кряхтением Чонган поднялся, застучав палкой к выходу. Хриплый смех раздался уже в дверях. Старик вышел на улицу и прикрыл дверь. — Правду говорят, женщина способна цветами украсить что угодно. Даже хмурого воина. Недовольство Кадзу стало физически ощутимым. — Ну ставь у порога, чего вцепился, все стебли мне помнешь. А ты, Сэцуко, раз заставила тащить, так тебе и сажать. С шелестением цувабуки легли у ног девушки. Корзину забрал Чонган и скрылся в доме, не желая больше почём зря торчать на улице. Щеку мазнул быстрый порыв воздуха, будто рядом что-то порхнуло. Но так и не коснулось кожи. — Лицо испачкала. Сади свои яркие и красивые. — Спасибо, Кадзу. Не попрощавшись, он развернулся и шаги его зазвучали прочь. Сэцуко помялась всего пару секунд, прежде чем сделала уверенный шаг за ним. Рука схватилось за первое, до чего смогла дотянуться. Грубую ткань на мужской спине. Он остановился. — Ты отведешь меня ещё куда-нибудь? Грубый гулкий скрежет голоса скрутил узел в горле. — В деревне скучно? — Не скучно. Просто хочется… — Новое чувствовать? — И слышать. Пару мгновений тишины готовили к однозначному отказу. И зачем она только просила? Почему его? — Отведу, настырная. Отложив маленькую лопатку, Сэцуко устало вздохнула. Цветы были высажены, два куста с одной стороны и два с другой от порога. Чонган, наблюдавший за ней всё это время, задумчиво протянул. — Совсем скоро снег ляжет. До весны тебе в лесу делать нечего. Цветы принесла, спасибо тебе, так бы ходить и искать пришлось, как запасы кончатся. — Совсем нечего? Мудрый Чонган уловил в голосе девушки еле отличимые тоскливые нотки. — Не грусти, кто тебя на привязи держит? Ходи, куда вздумается. Да только зови с собой людей, если ноги далеко попросятся. Горы вокруг крутые, скользкие. Упадёшь где — заметёт, по весне с цветами найдём. Пока Сэцуко отряхивала руки от земли, Чонган задумчиво рассматривал ничего не видящие глаза, заволоченные серой и тусклой пеленой. — Пойдём, умоешься, чаем тебя напою. Чай у Чонгана был совсем не похож на чай в доме Кими. Она заваривала сладкий, пахнущий цветами напиток. А для Чонгана важнее была полезность, поэтому и чай у него был терпкий, горький, но заставляющий чувствовать себя прекрасно. Скорее отвар, а не чай. Тихо в очаге трещали угольки, отдавая последний жар. Сверчки за окном уже не стрекотали, слишком холодно и для них, и для того, чтобы вообще открывать окна. Вечер, уступавший ночи, делал веки тяжёлыми, дыхание глубоким, а голову пустой. — Свитки тебе не прочесть, поэтому, пока будешь работать, я сам буду тебе читать. А ты слушай хорошенько, всё запоминай, я потом спрашивать буду. Нет места надёжнее, чем твоя голова, запомнила? — Запомнила. — Людей не бойся. Когда друга лечишь — хворь быстрее отступает. Ходи, знакомься. Кто поговорить захочет — не отказывай. А если кто лишнего позволит… Он замолчал, делая глоток горького напитка. — Сначала больно делай, потом лечи. Сэцуко улыбнулась. Она проводила с Чонганом каждый вечер с тех пор, как Сатоши привёл её в эту деревню. Тоска по дому и родным старикам вовсе не ушла, лишь притаилась глубоко в сердце, поднывающая в часы одиночества. Однако сейчас и здесь, девушка чувствовала себя спокойно. Медленно, как смола, стекающая с дерева в летнюю жару, это место становилось домом.