Иметь выбор – свобода

Зима принесла с собой спокойствие, умиротворённость и похожие друг на друга дни. Она жгла колючими ледяными иглами щеки, нос и ладони, стоило лишь выйти на улицу. Сэцуко никогда не видела снега, но слышала его отовсюду. Он сухо хрустел с вершин гор, рассказывая о животных, которые не впали в спячку, шуршал в снегопад, падая на плечи и голову, делая их мокрыми, и совершенно точно указывал на человека, идущего на другой стороне улицы. Даже мастера тени не могли его обмануть. Вместе с тем зима многое забрала. Возможность ходить по страшному лесу долгими часами, ласковые поцелуи солнечных лучей, шелест листвы на деревьях. Отчего то это время года Сэцуко находила самым привлекательным. Ей абсолютно нравилось, как замирает мир. Нравилось кутаться в теплую одежду. Нравилось, что каждый вечер приходилось топить очаг, который разрывался симфонией треска и взрывов искр поленьев. Нравилось, что дни стали тягучие, мягкие, сонные и совершенно понятные. Нравились крики детей за окнами, которые уговаривали её поиграть в снежки. Это игра давалась Сэцуко отлично. Ей не нужно было видеть, где бежит ребенок, чтобы угодить холодным комком прямо в него. Хрустящий снег подсказывал. А каким вкусным, насыщенным и долгожданным становился чай! Даже короткая дорога от дома Кими до дома Чонгана морозила так, что чай был как нельзя кстати. — Мэй делала прекрасный чай. Голос дедушки Чонгана наполнился светлой тоской по минувшим дням. Кажется, великая императрица занимала в сердце старика особое место. — Кровь Ириса хороша во всём. Чонган мягко рассмеялся. — Не существует на свете никого, кто хорош во всём, Сэцуко. Но Мэй была усердна, а усердие всегда окупается. Это тебе урок и напутствие. Девушка всегда удивлялась, как любой разговор и фразу этот старик мог превратить в пример, учение и наставление. Воистину мудрость лет накладывает отпечаток на все сферы жизни. Будь то твоё ремесло, быт, человеческие отношения. Или чай. Первый месяц зимы только начался. Сэцуко всё так же жила в доме матери Сатоши. Добрая женщина стала ей близка, как и её дети. Молодой мужчина теперь появлялся там реже. Всё потому, что переехал к Хонгу, освободив свою комнату для девушки. Каори могла часами по вечерам сидеть у её постели. Она рассказывала о том, как дети растут в деревне синоби. Какие здесь живут люди, чем они занимаются, как зарабатывают и выживают. Их мир был столь же уникален и загадочен, сколь и опасен. Дети с раннего возраста учились сидеть в седле, пользоваться оружием, скрываться. Кроме того, они посещали занятия, где их учили читать и писать. Менять жесты и выражения лиц. Претворяться другими людьми. Когда ты юн, это всё выглядит как самая забавная игра. Прятки, догонялки и другие игры формировали в них те самые навыки и способности, которые не заменимы в жизни синоби. На первое задание они могли отправиться уже по истечении 12 лет. Дополнить образ старшего товарища, например. Или набираться слухов в городах. Сэцуко постоянно отмечала, что она и все эти люди жили совершенно разные жизни. Их картины мира были совершенно несовместимы. Однако они говорили на одном языке, чувствовали одинаковые эмоции, одинаково любили счастье, пусть и своё для каждого. Всё, что о них рассказывали, было правдой. Они убивали, лгали, жили на отшибе мира. Но это меркло. Они были добрыми, верными и совершенно очаровательными в своей простоте. Сэцуко уже знала имена каждого человека, живущего здесь. И всем сердцем желала им помогать, быть полезной, быть частью клана Наито. На плечо еле ощутимо приземлилась палка. — Опять убежала в свою голову! Скверный лекарь из тебя выйдет, коли слушать не научишься! Недовольный голос старика разорвал тонкие ниточки, утягивавшие девушку всё глубже в свои размышления. — Прости, дедушка Чонган. Я задумалась. — Задумалась она. Замечталась! Не путай личинки с рисом! Сэцуко поморщилась, представив, как упругий комок риса во рту начинает шевелиться. От мерзкой мысли горло мгновенно скрутило спазмом. — На этом закончим. Завтра всё спрошу, не ответишь — неделю будешь сугроб с одного места на другой перетаскивать! Сегодня сварливость Чонгана была особенно остра. О том, что он в своих обещаниях точен и своевременен секрета не слагалось, потому мурашки ужаса всё же прокатились по спине. Раскланявшись перед стариком в извинениях, Сэцуко понадеялась, что хоть чуть-чуть усмирила его гнев. Наскоро натянув тёплое кимоно, она отправилась в дом Кими. Гостеприимный дом встретил теплом, приглаживая незримыми ладонями раскрасневшиеся щеки, обнимая плечи и прогоняя скованность движений. Деревянные половицы не скрипнули, когда Сэцуко минула прихожую, заходя в комнату, сердцем которой был мирно угасающий очаг. Кими и Каори как раз сидели у него. Тихие звуки рассказали, что женщины заняты шитьем. Обе они мастерили одежды для жителей деревни. Работа у синоби опасная. Вынужденное сражение, грязь путешествий, ловко зацепившая рукав ветка, мешающая убегать от погони. Неизменно на заданиях страдали не только сами ниндзя, но и их одежда. Потому в деревне ценились все. Кузнецы, лекари, повара, швеи. Каждый приносил в дар свои способности, потому и жизнь наполнялась смыслом. — Сегодня ты рано. Высокий и безмерно мягкий девичий голос пробежал по комнате. — Дедушка Чонган не в духе. — В его возрасте души сами тело покидают, а он от своей бегает. Кими шлепнула острую на язык дочь по губам, напоминая об уважении к старшим. Каори и Сатоши были разными. Молодой мужчина больше напоминал весело журчащую реку. Течет себе, бурлит, унося так быстро и далеко, совсем не успеешь. А Каори была нежной и кроткой, как цветок, растущий у берега. Молчаливо наблюдала за своим братом, неизменно оставаясь рядом. Но общее у них всё же было. Дерзость помыслов и совершенное неумение хранить эти помыслы в покорной тишине. — Скоро должны вернуться Сатоши и Кадзу. Затянулось задание, последняя весточка с кровью пришла. Обеспокоенный голос матери трогал сердце. Синоби отправились на задние через два дня после того, как на пороге Чонгана появились кусты цветов. Деталей Сэцуко никто не раскрыл, не положено. Никого не посвящают в тонкости миссий, кроме дзёнина, старого Чонгана и Кадзу. Однако дедушка на все расспросы лишь отмахивался. «Не для девичьих ушей мир жестокостью полнится. Вари отвар, помешивай. Худо будет — только мы им и поможем», говорил он. Кими и Каори ждали Сатоши смиренно, проходив через подобное уже бесчисленное количество раз. Но когда пришло письмо, расцветая в уголке почти черными каплями крови, потеряли сон. Любовь не позволит страху исчезнуть даже спустя тысячи лун. Сэцуко присела рядом, решив, что работа в доме должна кипеть во всех руках. Кими передала ей большую плотную ткань. Тонкая игла холодила кончики пальцев, а после заплясала, утягивая за собой невесомый шелк нити. Так она и уснула у очага. И снился ей бесконечный порыв ветра, который подхватывал оперенные руки, позволяя взмывать всё выше вверх. Что было снизу — не видно, что будет дальше — не важно. Важно, что сейчас она свободна и летит туда, где нечего бояться. Возглас вернул сознание глубоким вздохом. — Вернулись! Оба! Топот босых ног раздавался тут и там. Женщины суетились, побросав ткани и иглы на пол, спешно натягивали верхнюю одежду. Это передалось и Сэцуко. Она быстро вскочила на ноги, потерявшись в пространстве всего на пару секунд. — Идём, идём, девочка. Горло закрой. Вот так. Идём. Снег затрещал под ногами, будто вся деревня разом ринулась в одном направлении. Совершенно не разбирая дороги, девушка бежала за скрежетом чужих шагов. — Сатоши! Звуков было так много, что понять кто где находится было невозможно. Сэцуко остановилась недалеко от вороха движений. Замерла, стараясь различить хоть что-то. — Цсссс, аккуратнее. Я не для того себя домой тащил, чтоб больше его не покинуть. Шею свернёшь, Каори! Счастливое воссоединение приглушил громкий вздох Кими. — Кровью перепачканный! Иди скорее в дом, Чонгана разбудим. Девушка разволновалась. У Сатоши кровь? Мысли о друге подвинулись, принимая в ряды беспокойства ещё одну. А Кадзу? Он здесь? Тоже ранен? — Нормально. До утра терпит. Гулкий голос, манящий спрыгнуть в его пучины. Значит, Сатоши в порядке. Ранен не он. — Все горы вокруг должны вас слышать? Бурная встреча всё же разбудила старого лекаря, недовольство которого выросло до небес, подобно старому клёну. Он всё так же грозно обратился к раненому синоби. — Кадзу, серьезно? — Нет. — Значит, Сэцуко сама справится. Идите по домам, нечего топтать дороги по ночам! Дверь, как и полагалось ночной тишине, не хлопнула, мягко затворившись. Все виновники нарушенного сна не осмелились проверят выдержку старика, поэтому шаги двинулись как можно дальше от его дома. Уже тихим голосом залепетала Кими. — Идём к нам. Отпоим чаем, отогреем, Сэцуко рану обработает. Недовольный и смертельно уставший голос Сатоши возразил. — Меня дома ждут. Пить и греться в своей постели полагается. Да отцепись же ты, хуже сакэ к земле тянешь! Каори, обиженно фыркнув, засеменила в сторону дома уже одна. Как и сказал Сатоши, не прощаясь он отправился к Хонгу. Никто не осмелился нарушать порыв любящего сердца. Однако Кадзу ретироваться не успел. Кими под руки затащила его в свой дом, игнорируя ауру недовольства и злости. А вот на Сэцуко она оказала совершенное влияние, заставив стушеваться. Несмотря на поздний час, дом полнился звуками тут и там. Кто-то раздувал очаг, кто-то гремел чайником, шуршал мешочками с травами. Лишь колкий ядовитый взгляд не вторил звукам, смиренно дожидаясь. — Расскажи мне, где рана. На сколько велика. — Царапина слева. Тоньше волоса. «А в глубину?», пронеслось в голове. Сэцуко принесла миску с водой, тряпку и баночку с мазью. Суета приготовлений совершенно оттесняла мысль, обрушившуюся сейчас градом. Ей придётся его коснуться. Коснуться уверенно, не мимолётно. Щеки и уши зажгло знакомым жаром. Совершенно не помогал взгляд, буравивший её лицо. Она мягко протянула ладонь вперед. — Позволишь?.. Он хмыкнул так, будто вся эта ситуация его забавляла. Укол негодования грозил вырваться наружу движением бровей к переносице, но Сэцуко усмирила своё нутро. Зашуршала одежда. Медленно и тягуче, никуда не торопясь. Казалось, неловкий и волнующий момент с этой секунды будет длиться вечно. Куда-то пропал топот босых ног и треск разгоревшегося очага. Рука сама поплыла вперед, столкнувшись с горячей кожей. Его торс был жилистый и рельефный, каждая мышца и кость ласкали кончики пальцев. Сэцуко невесомо пробежала ладонью вдоль пореза, чтобы не потревожить ноющую рану. Она была длинной, тянулась от центра живота под грудью и до линии изгиба, где кончался бок и начиналась спина. Рука опустила ткань в тёплую воду, чтобы потом прикоснуться к Кадзу вновь, смывая следы долгой дороги и запёкшейся крови. Как и полагала девушка, рана была глубокой. Он не мог испачкаться в крови от царапины. Она вытерла мокрые руки о новую сухую ткань, отметив, что Кадзу не издал ни единого звука. Лишь тяжёлое дыхание выдавало его состояние. Погрузив два пальца в мазь, она снова нащупала его. Пальцы затанцевали над порезом, мягко обрабатывая, стараясь не причинить боли. Волнующая близость трепетала между ними, отчаянно ища выход. — Болит что-то ещё? Грубая шершавая рука перехватила её ладонь, заставляя замереть. Короткое движение рук вверх, и пальцы коснулись истерзанных порывами ветра губ. Точнее их уголка. Дыхание перехватило у основания шеи, ноги онемели. Пара движений и её рука вновь обрела свободу, впитав в себя ноющее ощущение. — Губу ушиб. Пока наощупь найдёшь, всё лицо истыкаешь, усердная. Голос Кими разбил хрусталь момента. — Может, чай особый нужен? Наш не подойдёт? Сэцуко, какие травы ему заварить? Порыв воздуха напротив колыхнул распущенные волосы у лица. Кадзу стремительно поднялся и двинулся к выходу, говоря мимолётом. — Нормально всё. Начавшую возражать женщину дослушивали лишь стены дома. Синоби, не пожелавший остаться, ушел так же стремительно, как делал это всегда. Опустошение навалилось всем весом на начавшее успокаиваться сердце. Пальцы руки всё ещё ощущали теплую мазь и потрескавшиеся губы. Сэцуко задумалась о том, что хочет коснуться их снова. Или замечталась?