Иметь выбор – свобода

В кимоно было нестерпимо жарко. Хотелось раскрыть воротник, позволив зимнему воздуху остудить разгоряченную шею, растереть лицо сверкающим на солнце снегом, собрать волосы в высокий хвост, открывая уши и затылок холоду. Однако поступать так было бы опрометчиво. Дорога назад в деревню выдалась тёплой, будто скрипучая зима сжалилась над двумя путниками, пригревая их последними тёплыми лучами до самой весны, которая наступит совсем не скоро. Ехали легко, миновав уже половину пути. Грело сегодня не только солнце. Вчерашний подарок Кадзу трепетал внутри нежными светлячками. Пальцы до сих пор вспоминали очертания волн и гор. Шея помнила его дыхание, а тело близость. Он же вел себя так, будто ничего знакового не случилось. Сэцуко таким не отличилась. Стоило спине коснуться мужской груди, чья твердость чувствовалась даже через ткань двух одеяний, как щёки жгло привычным жаром. Не зная, куда себя деть, она ехала, опустив голову, лишь иногда позволяя себе поворачиваться в сторону новых звуков. Колкий взгляд по-прежнему волновал, но уже не вызывая внутри смятения. Для Сэцуко такой подарок мужчины не был пустяком, в нём она чувствовала интимность. Потому и настроение сегодня умиротворяло и радовало душу. Дорога стала холмистой, лошадь то и дело звонко пинала копытами застоявшийся влажный снег, ставший практически ледышкой. Значит, деревня уже близко. Девушка внутренне отметила, что дорога домой всегда занимает меньше времени. На тонких улочках было совсем тихо, будто именно сегодня все жители решили провести вечер за домашним уютом чаепития. Остановились. Уже знакомые большие ладони привычно коснулись талии, помогая встать на мягкую снежную тропу. Зашелестели вещи, шаги мужчины без задержек двинулись в сторону. Пустой дом встретил молчанием и привычным запахом. — Чонгана нет. Вещи оставим. Так и не пройдя вглубь, Сэцуко замерла у порога. Бросать мешок на полу было бы неуважительно по отношению к старику, поэтому Кадзу разложил купленные травы на столе. Глиняное панно — драгоценный подарок — он вручил девушке в руки. — Иди домой, завтра день важный. Подготовиться захочешь. Тихий снег под ногами скрипел кротко и скромно, не осмеливаясь нарушить тягучий поток мыслей. Два мимолётных дня, большая часть которых прошла в седле, что-то необратимо изменили внутри. Панно холодило ладони. В голове крутилось так мало, что впору было называть её пустой. Новые чувства выбивали из колеи. Мир обрёл грани, которые раскрывали его всё больше. Совершенно неожиданным было то, что можно чувствовать к другому человеку. К практически незнакомому, опасному и исключительно внимательному. Утро в деревне было шумным. Голоса и топот ног наполнили малочисленные улочки, звучали со склонов гор, оживляли сонный лес. Сегодняшняя ночь — особенная. Близился триста шестнадцатый год эпохи Ириса. Великий праздник будет отмечать вся империя Нойоре. Синоби не мешал холод середины зимы. Тихое поселение украсило дома ветвями, тропы тут и там сопровождали красивые фонари. Обычно тихие даже в своих шагах, сегодня жители наполнили маленькую деревню звуками. В доме Кими приготовления шли согласно темпу клана. Ещё вчера все три женщины прибрались в доме. Сэцуко, однако, на этом не остановилась, решив помочь и Чонгану. Куда старику с тряпками возиться да полы мыть. В его годы полагается за работой следить. «Ещё один год правления крови Ириса. Второй год правления Мэй. Моя старость застала счастливое время», говорил Чонган. Кими хлопотала на кухне с самого утра. Каждый дом примет своё участие, принесет что-то на праздничный стол. Женщины готовили угощения, мужчины развешивали украшения, некоторые готовились играть весь вечер на музыкальных инструментах, а девушки повторяли танцы. Чонган говорил, что в подвале его дома хранится лучшее саке в империи, которое в пору подавать во дворце императрицы. — Не урони. Испортишь рыбу — под лёд отправлю новую ловить! Кими и Сатоши уносили блюда в большой дом, представлявший из себя огромную комнату. Обычно там тренировались синоби в зимнее время, но сегодня всё оружие было тщательно спрятано по углам и под одеждой, уступив празднику. — Может хоть там меня в покое оставят. Насупившийся Сатоши пыхтел под тяжестью блюд, аккуратно маневрируя между мебелью. — Отвесила бы тебе подзатыльник, да боюсь, рис опрокинешь. Каори, Сэцуко! Одевайтесь и приходите, уже собираются все. Целая гуща звуков Сатоши и тарелок покинула дом, скрипя зубами и снегом под обувью, но Кими задержалась, заходя в комнату, где были девушки. — Кимоно красивое наденьте, причешитесь. Каори, накрась Сэцуко. На праздник все придут, юноши молодые тоже. Каори наша уже партнёра в танцах знает, сын Иоширо, Изаму на неё глаз положил. А ты у нас пока ничья, впору взгляды собирать. — Мама! Идите, пока рис в снегу искать не пришлось. Каори вытолкала матушку из комнаты, восклицая смущённым и раздраженным фальцетом. Сэцуко всё это откровенно забавляло. Её родная деревня и это место имели мало общего, но совершенно не отличались во времена праздников. — Язык без костей. Но говорит о сути. Молодой девушке под стать наряжаться, причёски выдумывать да лицо красить. На постели Сэцуко не было свободного места от тканей и лент, вплетаемых в волосы. Все они на ощупь были совершенно разными. Гладкие, скользящие в ладони, шершавые, предвещающие неповоротливость движений, и мягкие. Но неизменно все были покрыты бугристыми дорожками расшитых узоров. Кори шуршала тканями вот уже около полу часа, примеряя то один наряд, то другой. Всё оказывалось недостаточно идеальным. — Ну а это? — Приятно, словно лепесток трогаешь. Сэцуко мало чем могла помочь. Оставалось смиренно ждать, когда юная девушка вдоволь накрутится и останется довольна собой. К счастью, случилось это совсем скоро. — Раздевайся, тебя нарядим. Кожи коснулась плетеная ткань, в которой можно было ощутить каждую крупную ниточку. Танцевать сегодня Сэцуко не собиралась, а потому летящие полы были ни к чему. Выбор пал на плотное кимоно, не стесняющее движений, но каждую часть которого можно было точно почувствовать телом. Лишние лоскуты длинных рукавов и шлейф могли обманчивым образом попасть под ноги какого-нибудь человека, спровоцировав неловкость. Этого она не хотела. Однако грубая ткань совсем не беспокоила кожу, под ней был мягкий нижний нагадзюбан. — Уверена? Такой вечер. Девушки яркие должны быть. А ты в серое вырядилась, строгая до жути. — Уверена. Мне зачем светить, не соревноваться ведь. — Чудная ты, Сэцуко. Не пойму. А понимать было не чего. Цели впечатлять перед девушкой не стояло, искать внимания тоже. Почти. Именно из-за этого «почти» она и не стала отмахиваться от макияжа, чему была очень рада Каори. Пушистые кисти лисьим хвостом защекотали щёки, веки, нос. Какая-то острая палочка пробежала от середины глаза к виску, холодив кожу жидкой краской. — Жалко не видишь, какая ты красивая. Может тогда бы согласилась на яркое кимоно. Сэцуко очень хотелось надеяться, что Каори не приукрасила. При мыслях, что сегодня соберется вся деревня, включая его, действительно хотелось быть красивой. Но внутренние неуверенность или скромность вопили о том, что слишком вычурных нарядов не нужно. Витиеватые звуки флейты и щипки кото были слышны ещё на подходе, так громко играла музыка. Веселые голоса и смех селили в душе звонкость, прогоняя смущение. Сэцуко вошла в залу под руку с Каори, потерявшись в шуме, звучавшем из каждого уголка. Стало очевидно: сегодня одной она не сделает и шага. Изворачиваясь среди людей словно змея, Каори вела её вглубь голосов, отрезая от стены тишины, оставшейся позади. Обилие запахов прогнали снежную чистоту. Даже если бы Сэцуко запомнила дорогу, всё равно не добралась бы сама до выхода. В ухо ударил громкий девичий голос, Каори наклонилась к ней, чтобы её точно услышали. — Я тебя с Сатоши посажу, захочешь выйти — ему скажи. Сэцуко, не пожелавшая кричать, лишь кивнула. Широкая лавка не позволила бы элегантно присесть, заставляя некрасиво перекидывать ногу, поэтому девушка была благодарна молодому мужчине, что встал, чтобы её пропустить. Запястья коснулась чья-то ладонь. — Пойдёшь дальше, ноги мне оттопчешь. Садись тут. Голос Сатоши сегодня искрился недовольством, сгущая вокруг и без того спертый воздух. Девушка тихо присела рядом, складывая ладони на колени. — Голодная? — Нет. — На пустой желудок сакэ пить — дело гиблое. — Я не… — Не смей бросать меня, имоуто. Сколько бы Сэцуко не упиралась, не заламывала руки и не закрывала глаз, всё же Сатоши всучил ей чашку с напитком. До этого она никогда не пила алкоголь, а начинать прямо здесь и сейчас, совершенно потерянной в пространстве, не хотелось и подавно. — Я тебя, ничего не видящую, до деревни довёл. Без лошадей. Неужто думаешь, до дома не доведу? Избежать не вышло. Мужские руки обняли её ладони вокруг чашки и поднеси ко рту. Губы мазнуло прохладной жидкостью. Осушив содержимое за один глоток, она поморщилась от незнакомых ощущений. Звонкий смех Сатоши знаменовал доброе расположение духа. Оно и к лучшему. Пока пили, Сатоши рассказывал много интересных и забавных историй, то и дело давясь смехом между повествованием. Чашки, наполняющиеся по началу размеренно, всё чаще стали прикладываться к губам. На шестой или седьмой Сэцуко предложила самой наполнять их, решив слукавить. Свою она уже не обновляла, потому что только мочила в ней губы. А вот Сатоши хмелел с каждым часом всё больше. Сознание девушки тоже окутало легкой дымкой. Голоса и музыка слились в один тягучий поток. Уже ночью, в самом разгаре праздника, Сатоши вскочил со своего места. — Хонга найду. К тебе отправлю кого-нибудь, чтоб домой проводили. Вижу, глаза слипаются, того гляди за столом уснёшь. Сэцуко крутила головой, следуя за пьяным голосом друга, обходившим её за спиной. В сон и правда клонило. Последние пару историй она слушала уже одним ухом, уставшая смеяться и улыбаться. Щеки ныли, а руки беспорядочно тянулись к лицу, порываясь подпереть щеку. Плеча коснулась широкая узкая ладонь. — Пойдём. Полюбившийся скрежещущий голос гулко прокатился рядом, не давая одурманенному разуму за него зацепиться. Взяв её под локоть, он помог переступить лавку. Свежий ночной воздух ударил в грудь освежающе. Казалось, марево опьянения отступило перед ним, возвращая в голову вытесненную собранность. Но развязанный язык привязать назад не смог. — Где ты был? — Там же, где и все. — Весело было? — Было. — Танцевал со всеми? — Нет. — А что делал? — Свиток обо мне пишешь, приставучая? Что-то внутри взбунтовалось, порываясь вылезти наружу. Сэцуко насупилась, решив больше не задавать вопросов. Ушей коснулась усмешка, из-за которой брови её возмущенно вздернулись вверх. — Ты чего смеешься? — Первый раз пила? — А ты пил? Кадзу не ответил, усмехнувшись ещё один раз и покрепче беря её локоть. Очевидно, подумал, что в таком состоянии она легко может запутаться в собственных ногах. Доведя её до дома, остановился у порога, решив, что в свою постель она сможет лечь сама. Когда рука мужчины отпустила её локоть, забрав с собой тепло его тела, то, что бунтовало, заныло. Не успев осознать свой порыв, Сэцуко протянула ладони вперед, ловя его руку. Так и замерли на несколько секунд. Она — смущенная своим действием, а он — о чем-то раздумывающий. Сэцуко побоялась ещё раз услышать усмешку. Но вместо этого услышала шаг, сделавший его ближе. Запах Кадзу не менялся, пазухи всё так же уловили ноты леса и металла. Отчего-то стало жарко, несмотря на зимнюю ночь. Его ладонь мягко коснулась её щеки, заставляя сердце затрепетать. Глаза Сэцуко удивленно раскрылись. Большой палец мягко погладил кожу, раскрасневшуюся от саке. Он всматривался в юное вытянутое лицо. Тонкие линии скул перетекали в острый подбородок, её верхняя губа была суть больше нижней, кончик носа непокорно вздергивался вверх. Линия глаз тянулась к вискам, обрамляемая небольшими ресницами. Кисточки бровей у самого их начала были похожи на кончик пера. Сместив ладонь чуть ниже, он коснулся подбородка, проведя пальцем по губам, краска на которых смазалась от чашки с напитком. Она поддалась его движения и приоткрыла их. Теплое дыхание коснулось кожи. Его лицо сейчас было так близко, что она могла ощутить тепло. Предвкушение стучало в ушах и сжимало дыхание в клетку ребер, не позволяя выгонять из неё воздух слишком громко. Наконец, он накрыл её губы своими в аккуратном невесомом поцелуе. Лишь касание губ и никаких движений. Они замерли на несколько долгих секунд, не решаясь прервать трепетность момента. Когда он отстранился, она часто заморгала, пытаясь прогнать наваждение. Осознание, что этого слишком мало, защипало в горле. Она протянула руки наугад, пытаясь найти его шею, но ладони ткнулись в твёрдую грудь. Однако не растерлись и поползли вверх, залезая под воротник кимоно, порываясь коснуться теплой кожи. Прежде чем притянуть его к себе, Сэцуко зажмурилась. Когда её губы коснулись его, стало понятно, что он улыбается. Теперь это было не просто касание. Он целовал сначала верхнюю, потом нижнюю губу. Мазнул по ним языком, заставляя раскрыть рот шире. Его вкус оказался совершенно непохож на его запах. Сладковатый, тягучий, холодный. Голова закружилась, будто Сэцуко выпила три чашки саке подряд. Ноги налились металлом. Руки Кадзу гладящим движением пробежали по её талии и сомкнулись на спине, крепче прижимая девушку к себе. Холодный зимний воздух резко контрастировал с ощущением жара внутри. Поцелуи Кадзу замедлились, возвращая возможность дышать. Короткие касания танцевали на губах, затем на щеках и закончили на веках. Однако он не спешил выпускать Сэцуко из объятий. Устроив свою голову на сгибе его шеи, девушка кожей чувствовала частую пульсацию его жилки, вторящую её собственному сердцу. — Иди спать, пылкая. Оставив на губах прощальный короткий поцелуй, он выпустил её, забирая с собой тепло. Она, раскрасневшаяся, растрепавшаяся и разгоряченная, не стала дожидаться его шагов, чтобы уйти в дом. Когда дверь за ней закрылась, Кадзу вернулся в общую залу, где продолжался праздник. А Сэцуко, не верящая в истинность происходящего, ещё долго лежала в постели, прикасаясь пальцами к губам и прокручивая в голове каждую секунду их близости.