Иметь выбор – свобода

Глава 8. Всю следующую неделю Сэцуко то и дело убегала далеко в свою голову, вспоминая ощущения теплых потрескавшихся губ, запах леса и металла, сладкий привкус на языке. Кожа по памяти загоралась в тех местах, где её касался Кадзу. Жар приливал к щекам так часто, что заметил это даже Чонган, решивший, что его ученица простудилась. Однако иных симптомов болезни не было, но несмотря на это, для профилактики всё же пришлось пару раз выпить горький и терпкий отвар. Изредка Кадзу и Сэцуко встречались на улицах деревни. Колючий взгляд тревожил кожу, трескучий голос поднимал внутри волну мурашек. И не было ясным, хотелось ли ей скорее убежать или остаться близ него подольше. Говорили мало, ограничиваясь банальными вежливостями. Каждое его слово сочилось немым вопросом, не смеющим выбраться наружу и повиснуть в воздухе. Однако очевидное желание близости исключало всякую неловкость, оставляя между ними флёр замершего притяжения. Первое испытание случилось неожиданно, как ему и полагалось. Сразу же после праздника Хонг покинул деревню, отправившись на задание. Дочь знатного в городе человека куда-то запропастилась в самый разгар празднования, что не осталось незамеченным для отца, привыкшего все держать под своим контролем. На утро её обнаружили в объятиях мужчины. Конечно, совершенно не знатного. Иное не сочлось бы проблемой. Позор, что девушка навлекла на седую голову отца, не оставил его душу в покое. Пожар ярости горел в сердце так сильно, что к вечеру того же дня тело молодого торговца нашли на окраинах города. Девушка, идущая нравом в породившую её кровь, верно решила, что счастливая судьба, хранящая тихую сладкую тайну, подошла к своему трагичному завершению. Запертая в доме без возможности его покинуть, она могла лишь смиренно ждать, когда и её дни подойдут к концу. Что толку хранить юную красоту, не пригодную для удачного брака? Решение созрело быстрее почек деревьев по весне. Одна просьба служанке, что знала нити связей, все её драгоценности, шелка и деньги — и вот, заказ подписан. Разве станет для кого-то секретом, что ниндзя — отнюдь не благородные воины, вершащие правосудие? Руки, окроплённые по плечи кровью, готовы выполнить любой заказ, за который заплатят щедро. Хонг уехал в тот же день. Дело казалось совершенно простым: проникнуть в покои старика и забрать его жизнь раньше отведенного срока. Однако гладко не вышло. Обезумевший старец хранил в постели клинок, что так некстати нашёл плоть Хонга. Крики и возня привлекли внимание немногочисленной охраны. Хоть старик и был мертв, молодого синоби застали в его покоях. Совсем короткая схватка, из которой натренированный годами Хонг вышел победителем, оставила на теле еще несколько серьезных ранений. Плечо, бедро, ключица, совсем близко к тонкой коже шеи, живот. Окровавленный синоби вернулся в деревню в воспалённом бреду. Раны, раздраженные холодом и трением жесткой одежды, выглядели совсем плохо. Жар. Хонг не спешил в деревню сразу же после заказа. Кровавый след был бы однозначен. Пару ночей он провел то в затхлых сараях, то во временных землянках синоби по дороге. Глубокие порезы, не получившие во время должного ухода, уже начали воспаляться. Кожа вокруг них была набухшая, бугристая. Засохшая кровь собрала в себе частички грязи и сена. Совсем не стоящего на ногах, его сразу же отвели в дом Чонгана. Сэцуко, услышавшая об этом, отказалась покидать дом учителя, пока Хонг не встанет на ноги. Она моложе, проворнее, к чему старику проводить ночи у постели больного. Так и решили. Ожидаемо, Сатоши так же не отходил от него. Лишь по ночам наставления Чонгана прогоняли взволнованного и бледного юношу восвояси. — Промой отваром раны ещё раз, Сэцуко. Больно долго он ими грязь собирал. Того гляди загноится со дня на день. Хорошенько протри, мазь заново нанеси. Потом листья на камни в очаге разложи, когда мягкие станут, настойку сделаем. Жар унять. Теплый пахучий отвар в глиняной чашке завладел запахом дома. Окно открывалось не часто и не на долго, чтобы не выстудить комнату. Больному новый воздух нужен, говорил Чонган. Уже выучив, где на теле Хонга раны, Сэцуко безошибочно обтирала их. Молодой мужчина почти не издавал звуков, лишь тяжело дышал и втягивал воздух через сомкнутые зубы. Стараться не тревожить нутро пореза не приходилось, именно там скопилась вся грязь путешествия. А потому было нестерпимо жалко, труд лекаря — помогать. Однако иногда помощь добиралась через боль. Продев железный прут через ручку банки, девушка с минуту держала мазь над горящим очагом. В это же время второй рукой она разложила на камнях, лежащих рядом, несколько листьев цувабуки. Камни вобрали в себя тепло огня, делая листья совсем мягкими и податливыми. Когда мазь подогрелась, Сэцуко мягкими невесомыми движениями нанесла её на промытые раны. Нельзя было сказать, дергался ли Хонг от её прикосновений. Всё время его била дрожь, не позволяющая телу и разуму отдохнуть. Повязки на раны не наносили, чем скорее кожа высохнет и покроется корками, тем быстрей затянутся порезы. Настойку из листьев варили долго. Выпаривали воду. Хонг едва двигал губами, когда ему поднесли чашку с остуженной жидкостью. Всего пара глотков и тяжелая мокрая от жара голова вновь безвольно упала на циновку. Поплотнее закутав его в меховую накидку, Сэцуко отставила настойку в сторону. Дальше приходилось лишь ждать. Понемногу дрожь оставила тело молодого мужчины, зубы его перестали клацать, дыхание стало спокойнее. Наконец, он провалился в долгожданный сон. Девушка собрала капли холодного пота влажной тряпкой, более не беспокоя его. Расположили Хонга в отдельной комнате. Не решаясь тревожить сон больного, Чонган и девушка сидели у очага, слушая потрескивание поленьев. Сэцуко переминала в ступке травы с водой, подготавливая новую мазь, и размышляла о тяжести работы синоби. Такой простой заказ. Казалось, что может пойти не так? Как много людей погибали, не дойдя до дома? Сколько шрамов у каждого из них. Бугристых дорожек, прокладывающих путь тяжелой жизни на взрослеющих телах. — Не думай о горестях, Сэцуко. Чонган, вглядывающийся в её лицо, рассеял дым мыслей. — Такая у нас доля, спасать тех, кто упорно ищет смерти. Радостно, когда способны вытащить, тягостно, когда не успели. — Дедушка Чонган, сколько смертей вы застали? — Мой век долог, девочка. Перестаешь считать, когда пальцев не хватает. Стук песта о ступку умолк. Сэцуко опустила голову. Отчего-то нестерпимо защипало нос и горло. Тоска перекрыла воздух, сдавливая грудь. Сделавшийся тонким голос еле протиснулся сквозь сжатые связки. — Так много? — Ты совсем юна, но застала погибель целой деревни. Молодых, старых. Боль притупляется со временем, но сердце будет помнить каждого. Не перед сном почивших считать. Лишь только помнить имена. Защипало глаза. Пара горячих капель, копившихся в уголках глаз, упали под своей тяжестью, заскользивши по щекам. Сэцуко шмыгнула носом, сделавшимся мокрым. — Ну, девочка. Думала: дело лекаря — лишь хворь прогонять? Спасти не всякого возможно. Чем слёзы по ушедшим лить, думай, как живым помочь. Вопреки наставлениями, палка Чонгана застучала. Глухой твёрдых звук обогнул очаг и остановился рядом с девушкой. Теплая рука по-отечески легла на плечо, сжав его на несколько секунд. Не задерживаясь там, перебежала на макушку, ласково скользнув к затылку. — Соленой мазью раны мазать — лишь больного тревожить. Оставь слезы, девочка. Ты ещё многое застанешь в жизни. Скольких исцелишь. Совсем легкая ладонь медленно гладила волосы. — Скольких проводишь. Пальцы, покрытые сотнями морщин, приподняли лицо за подбородок и собрали солёную влагу. — Впервые пойдёшь в лес одна. Чонган растёр её щеки, прогоняя дорожки слёз. Голос его приобрел лукавость и улыбку, став чуть тише. — Впервые полюбишь. На секунду замерев, Сэцуко удивлённо распахнула глаза. По началу казалось, что она неправильно услышала. Но убедившись, что Чонган сказал именно то, что сказал, она приоткрыла рот в немом вопросе. Старик совсем тихо засмеялся, по-доброму и по-отечески. — Что же думаешь, не вижу ваших перебежек? Из леса с цветами притащила, в город с тобой поехать вызвался, носом и ушами его ищешь. Он с тебя глаз не сводит. Старость не слепа и не глуха, девочка. Юности впору оправдания искать. А я на вас, как на прозрачный ручей гляжу. Продолжая посмеиваться, Чонган мягко похлопал девушку по макушке и застучал палкой обратно на своё место. Неловкость сковала тело, заставляя голову вжаться в плечи, однако губы тронула такая беспечная и смущенная улыбка. Оправдываться сейчас — действительно ребячество. А Сэцуко уже не ребенок. Хонг шел на поправку медленными шагами. Сначала спал жар. Он пришел в сознание, стал сам пить настой, изредка разговаривал с Сатоши, но большую часть времени они молча сжимали руки друг друга. Когда раны стали заживать и больше не было необходимости промывать их отваром, Хонг постепенно стал подниматься. Вскоре ушёл в их дом. Сатоши, недовольный пустыми комнатами, рьяно порывался сам мазать мазью раны и ухаживать за ним. Никто не осмелился спорить. Дни текли легко и спокойно. Сэцуко всё время проводила в стенах дома Чонгана, возвращаясь к Кими и Каори лишь ночью и покидая их до рассвета. Учили названия трав, их свойства, особенности, взаимодействия. Однако свитки читали не так часто. Всё больше старик говорил сам. «Всю мудрость на бумаге не уместишь. Учи, запоминай. Твоё сокровище — твой разум», говорил Чонган. Зима несла за собой череду простуд, в особенности у детей. Но дело спорилось быстро. Отвары и настои, несколько дней пытки в постели без возможности закидать снегом соседскую девчонку и хворь покидала юные тела. Совершенно особенной стала возможность лечить самого Чонгана. В один из дней холодный ветер нагнал его, отчего шея заныла так, что головы не повернуть. Тут и случилось делать мазь для главного лекаря клана. Густая настойка на травах и жгучий перец растворились друг в друге под давлением песта в ступке. А после мазью Сэцуко натерла шею и плечи ворчащего старика. Улыбка не покидала лица, мудрый и глубокоуважаемый Чонган причитал не хуже дворового мальчишки, которого загнали домой раньше срока. — Ни ногой. Ни ногой на улицу до весны. Как же жжётся… Сдержать смех было нелегко, но девушка старалась изо всех сил. Правда пару раз не сумела, тихо прыснув в рукав кимоно, за что получила нагоняй. — Посмотрю я на тебя, когда в моих годах будешь. Небось коленей не разогнёшь. Ну хватит, хватит. Руки помой, глаза не трогай. Жжёт не хуже костра. Мелко просеменив в угол комнаты, девушка наполнила небольшой таз водой из ведра. Тщательно помыла ладони. — Сегодня уходи пораньше, поручение для тебя есть. Моя бестолковая шея не потерпит прогулки, поэтому сходи сама. Кадзу нужно отвар передать. Знаешь, где живёт? Сердце пропустило удар. — Не была у него, но где дом, знаю. Отчего-то Чонган усмехнулся. — Вот и побываешь. Там, на полке. Вытянутая склянка с засечкой слева. Левее. Ещё левее. Да, бери. Отнеси ему, скажи, перед сном по маленькому глотку. Сон у него скверный. Мысли путает, собраться не даёт. Ну, иди. На сегодня ко мне уже не приходи. Покой нужен. Спрятав баночку с настоем за пояс, Сэцуко наскоро натянула теплую накидку и, пожелав учителю скорейшего выздоровления и получив новую порцию ворчания, покинула дом. Кадзу жил на окраине, там, где дома кончались. Его любовь к уединению была очевидной. Затрепетало в груди. Мягкие редкие снежинки невесомо ложились на плечи и голову, ласково укрывая. Снег под ногами отсчитывал шаги до волнующей цели. Чуть не запнувшись на внезапно выросшем пороге, девушка пошатнулась. Шаг. Ещё один. Тихий стук пальцев о деревянную дверь. Шелест отодвигающейся преграды, принесший за собой покалывания чужого взгляда. Он не задал вопроса, молча уходя в дом. Обстучав обувь на пороге, она пересекла границу холода и тепла. — Дедушка Чонган велел передать. Выудив из-за пояса баночку с отваром, она протянула раскрытую ладонь вперед. — Гонцом в дверях останешься? Сэцуко поджала губы, совершенно не понимая, как себя вести. Тихо скинув обувь, сделала шаг в сторону, замерев. Куда пройти? Дом не знакомый. Попасть в неловкую ситуацию сейчас было сродни трагедии. Поняв ход её мыслей, Кадзу вновь подошёл. Одной рукой забрав настой, взял её другой под локоть, уводя вглубь дома. Шаги тихо шелестели, не смея нарушить тонкую вуаль момента соприкосновения рук. Остановились у очага. Кадзу отпустил её. — Чаем напою? Сэцуко лишь коротко кивнула, опускаясь на циновку. Теплая накидка, скользнув с плеч, опустилась рядом. Зазвенела крышка чайника, зажурчала горячая вода. Ладоней коснулась теплая чашка и прохладные руки. Благодарно улыбнувшись, она приняла напиток, поднося его к губам. Сделав маленький глоток, разрушила молчание. — Дедушка сказал, перед сном пить. Одного глотка достаточно. — Спасибо. Тишина. Напряжение. Неловкость. Она не понимала, какие чувства будут уместны. Какие слова будут правильными. Пальцы нервно постукивали по чашке. — Жалеешь? Уши резануло, атмосфера в комнате загустела. Кольнуло где-то ниже желудка. — О чем? — О том, что было. Однозначный ответ. На пару секунд Сэцуко задумалась. Не о том, жалеет она или нет, а о том, почему он вообще задал такой вопрос. Хотелось говорить много, одна мысль сменяла другую. А в итоге вырвалось короткое: — Нет. Кадзу понял. Шелестящим движением подсел ближе, забирая из рук почти не тронутый чай. Грудь скрутило. Дыхание стало глубже. Стопы налились кровью. — Что тогда? Он не прикоснулся к ней. Лишь тихо сидел рядом, испытующе разглядывая взволнованное лицо. Пытался уловить сомнение, мысли о том, что всё это лишнее. Но лицо её оставалось спокойным. — Жду. — Чего? Ответ родился моментально. Однако ему было так тяжело пробраться сквозь мысли, формулировки, приличия. Начавший свой путь в сердце, его несколько раз перекроили в груди, лишили части красок в горле, отсекли ненужные слова на языке. С дыханием вырвалось: — Встречи. А дальше было не так важно, что там осталось внутри. И без этого стало понятно. Сухая узкая ладонь нежно коснулась щеки. Такая долгожданная и трепетная ласка, вызвавшая безмятежную улыбку. Голова сама чуть склонилась на бок, желая прижаться к прохладной руке ближе. Щека потерлась о грубоватую кожу. Скользнула в бок, оставляя едва ощутимый поцелуй у запястья. Пальцы, крепче взявшие скулу, повернули её обратно. Тонкие губы коснулись её губ. Поцелуй не нёс в себе мимолетности, ощутимо и долго втягивая в себя. Он склонил голову вбок, кладя свою руку на её затылок. Влажный и теплый язык мимолетно мазнул нижнюю губу, раскрывая её рот чуть шире. Знакомая ласка. Вторая рука, до этого державшая её щеку, пробежала по шее вниз. Коснулась плеча, локтя. Опустилась на талию и сжала тело через одежду, вызвав за собой короткий вздох. Голова опустела. Затанцевали её пальцы в его длинных волосах, собранных в низкий хвост. Не хватало дыхания, делая каждый выдох и вдох всё громче и рванее. Губы Кадзу покинули её, изучая подбородок, шею. Он совсем слегка втягивал её кожу, тут же отпуская. Какие-то новые ощущения растеклись по груди. Отчего-то захотелось сжать её, чтобы прогнать зудящее чувство. Так много нового. Хотелось, чтобы всё замерло. Осознать каждое его прикосновение. Сжимающие талию пальцы, гладящую затылок ладонь, трепещущие над самой жилкой на шее губы. Он был везде. Всеобъемлющее чувство. Меж тем, Сэцуко не желала теряться. Разгоняя одурманивающее марево, концентрировала сознание на своих руках. Так хотелось изучить его самого. Зарыться пальцами в локоны, заставив их струиться между ними. Провести ладонью по шее и ниже, к груди. Воротник кимоно растрепался, открывая солнечное сплетение его поцелуям. Вопреки её желанию, чтобы это не заканчивалось, он мягко и медленно остановился. О распаляющейся страсти говорило только сбитое дыхание. — Тише, трепетная. Новое всё. В груди зародилась негодование. Отчего он остановился? Непонимающе Сэцуко повернула голову на его голос, не убирая рук с шеи в распахнутом воротнике. Пальцы отчетливо чувствовали частое биение сердца. — В реку заходят медленно. Глубину изучая. Он нежно взял в свои руки её ладони привычным движением. — Будем постепенно. Кожи рук коснулось его лицо. Вибрация голоса защекотала основание больших пальцев. — Шаг за шагом. Она улыбнулась, понимая его. К чему торопиться, когда впереди не одна ночь. Пальцы затанцевали на его лбу. Медленно, не нажимая, она изучала его лицо. Разрез глаз, низко посаженные тонкие брови, нос, острые скулы, ложбинку над губой, их уголки, поджатые сейчас из-за легкой улыбки, уши. Кадзу распустил хвост, позволяя реке волос заструиться по плечам. Мягкие, прямые. Выступающие ключицы. Валики мышц над ними, у плеч. С тихим шорохом скользнула вниз верхняя часть одежды, открывая путь исследующим пальцам. Жилистые руки, выступающие вены, уже знакомые тонкие и длинные пальцы. И снова вверх. Твердая грудь. Выступающие косточки ребер, выпуклость торса. И ещё ниже… Его тихий вздох, когда ладони добрались до тазобедренных костей. Он мягко перехватил её ладони. — Меня учишь, себя не зная, любопытная. Она непонимающе качнула головой. Его пальцы нашли пояс её кимоно, аккуратно потянули, распуская ткань. Щеки зажгло жаром. Уверенные руки вернулись к её ладоням. Ласково потянули вверх, к её собственному лицу. И снова. Тонкие брови, небольшой вздернутый нос, приоткрытые губы, обдающие горячим дыханием. Высокие скулы, тонкая шея, острые плечи. И ниже… Совсем небольшая грудь. Прикосновение собственных рук, ведомых им, вызвали рваных глубокий вздох. Задержались на груди. Пара круговых движений, задевающие чувствительные места. Дальше — живот. Совсем не такой рельефный, как у синоби. Изгиб от талии к бедрам. Тазобедренные косточки. Пальцы задрожали, скрутилось ноющее чувство ниже пупка. Захотелось свести колени. Она опустила голову, тихо выдыхая. Руки Кадзу отпустили ладони, скользнув по обнаженной спине, притягивая ближе к себе. Прикосновение горячей кожи о кожу. Так тепло. Ласково. Его пальцы провели от копчика вверх по позвоночнику, зарывшись в волосы на затылке. Легкий поцелуй коснулся виска. — Красивая. Она обвила руками его шею, зарываясь лицом в изгиб у её основания. Всё прочее сейчас стало таким малозначительным. Несколько мгновений объятий и вновь шуршание одежды. Он одел сначала её, потом себя. Бури негодования внутри больше не было, несмотря на не утихавшее новое чувство. — Шаг за шагом. Повторил он, возвращая чай.