Танец фиалки

      Дорога проходила в молчании. Неспешная болтовня Леграна по телефону казалась белым шумом: слова не складывались в предложения, а смысл сказанного не достигал сознания. Марсель лишь смотрел на омегу, сидящего рядом, — и мир расслаивался, постепенно тонул в размышлениях, неочевидных фантазиях и очевидных фантазмах. Происходящее казалось лёгким кошмаром или лихорадочным бредом, но Энтони был таким настоящим. Марсель не просто видел это. Он чувствовал существование мальчика всей кожей, крупно исходящей острыми мурашками, которые, кажется, были даже готовы изодрать тонкую блузку. Хотелось лишь больше убедить себя в этом, не только вдохнуть строгие тона ветивера, но и прикоснуться к омеге, к его лицу, к шее. Марсель изредка замечал за собой, что буквально тянется к юноше, и сразу себя одёргивал, оставаясь на месте.       Однако глаз он не отводил, подолгу рассматривая то прядь волос, склонившуюся к тёмным, напряжённо сведённым бровям, то длинные ресницы, напоминающие крылышки чёрных бабочек, стремящихся вспорхнуть, хотя взор карих глаз упирался в стекло. Бабочки тоже бы в него врезались, попытались бы сесть на прозрачную стену, но неминуемо бы соскользнули. Смотря в окно, на махровые массивы леса, сменяющиеся отдыхающими полями, Энтони чувствовал себя этими бабочками, запертыми в стеклянной банке, где в крышке были пробиты дырочки для доступа воздуха. Он уже ударился о стекло, соскользнул на дно банки и больше не смог подняться. Оставалось лишь наблюдать, пока мир вокруг продолжал жить, шумно дыша и густо перешёптываясь. Энтони не хотел просто смотреть.       И он думал об этом всю дорогу, не чувствуя на себе взгляда беты и не слыша разговоров Леграна. Казалось, что Энтони должен бояться этих людей, чужих, странных, незнакомых, но страха не было, а лишь смутное чувство упрямой радости. Омега даже забывал на краткие мгновения, что ещё лишён возможности ходить. Об этом напоминала только глухая боль, просыпающаяся в колене, если машина резко тормозила или водитель пропускал ямку или кочку. Энтони тогда морщился, крепче обнимал себя и закрывал глаза, отвлекаясь от созерцания зелёных пейзажей, постепенно утопающих в ночных вуалях. Он едва сдержал вздох облегчения, когда услышал слова Леграна: — Марс, мы приедем скоро. — Да? Хорошо, — не сразу ответил бета, отняв взгляд от Энтони. — Останешься у меня на ночь? — Мне ещё в офис надо, — зевнул альфа. — Я загулял с тобой... а дела сами себя не сделают. — Сейчас очень поздно, ты ничего хорошего не сделаешь. — Я тебе то же самое скажу, когда ты будешь ночью ползать вокруг глыбы мрамора, — пообещал Легран.       Марсель приоткрыл рот, с чистым негодованием глядя на альфу. — Ты не понимаешь, это другое! — воскликнул он.       Братья заспорили, но Энтони их не слушал. О себе напоминало колено, а леса и поля сменились частными участками, обросшими домами и ухоженными садами, когда вдалеке в небо упирались тонкие, как спички, высотки большого города. Омега увидел их в первый раз ещё на перроне, когда только приехал в город. Небоскрёбы были темны, налиты свинцом и строгостью. Тогда казалось, что они не рады очередному целеустремлённому, глупому мальчишке, что они призывают его вернуться в провинциальный городишко и больше никогда не покидать родного дома. Сейчас это чувство тоже не покидало омегу.       Машина остановилась, породив новый острый приступ боли в колене. Энтони сжал зубы, смотря в спинку переднего сиденья. После четырёх часов пути устало всё тело, а травмированная нога вовсе глухо ныла в любом положении. Опустив руку на колено, хотя пальцы и ладонь упирались в ортез, Энтони тяжело прикрыл глаза. Он чувствовал, как на него смотрят, слышал, что братья замолчали, а в машине повисла густая тишина, но справиться с собой не мог. — Может вы выйдете, — предложил водитель, — я сейчас буду парковаться. — Да, я выйду, — поспешно согласился омега.       Марсель тоже покинул машину, обходя её сзади и открывая Энтони дверь. Тот, ожидая, что сейчас аккуратный, неброско сложенный бета будет только мешаться, даже ахнул, быстро оказавшись вне автомобиля. Закинув руку на шею Марселя, омега удивлённо посмотрел на него, на секунду забыв о лёгкой боли, появившейся в колене из-за смены положения, и растерянно пробормотал: — У вас такие сильные руки.       Бета приподнял брови, глядя на Энтони и невозмутимо обнимая его за талию. Марселю не был так интересен комплимент, как было интересно выражение лица омеги. Он смотрел, как сменяется неловкое изумление строгим спокойствием, и не чувствовал многозначительного взгляда брата на себе. В ночной прохладе ярко ощущался тон ветивера, где уже затухала нотка чёрной смородины, вспыхнувшая мгновение назад. Шумел сад за кирпичной оградой. Неуловимо посвистывал лёгкий ветер меж изгибов множества статуй.       Медленно, как в первый раз осознавая, что добился своей цели, Марсель несдержанно, жадно коснулся щеки омеги пальцами, собирая лёгкую волну кожи, идущую к уху, и обводя большим пальцем плотно сжатые губы. Он чувствовал, как напряжён Энтони, как стиснуты его зубы и сведены мускулы лица, но остановиться не мог. Марсель мечтал об этом прикосновении и не мог думать сейчас ни о чём ином, хотя омега в его руках уже попытался податься назад.       Наверное, Энтони бы испугался неожиданной фанатичной настойчивости беты, но тот всё же отнял руку, скользнув крепкими подушечками пальцев по тонкой шее. В густом воздухе вновь вспыхнула нота запаха, но теперь ярко пахло чёрными фиалками, хотя и этот всплеск вскоре разгладился, а сумрачный ветер унёс аромат цветов. Марсель медленно сглотнул, неотрывно глядя в глаза омеги. Длинные ресницы подрагивали, в такт отрывистому дыханию вздымалась прикрытая футболкой грудь. — Боишься? — едва слышно спросил бета. — Боюсь.       Заставляя обоих вздрогнуть, воротами хлопнул водитель. Он тактично смотрел в сторону, когда стоящий у калитки Легран откровенно пялился на бету и омегу, освещённых убывающей луной и жёлтыми фонарями. Улица была пуста, а они стояли тут, вдвоём, напоминая влюблённую пару, хотя Энтони был напряжён до боли в мышцах и скрипа зубов. — Эй, Марс, не доводи своё счастье до микроинсульта, у него вообще колено болит, — усмехнулся альфа.       Марсель глухо прокашлялся, глянул коротко на брата, но вернул глаза к омеге, будто стараясь понять по его напряжённому, холодному лицу, болит ли у него что-то или уже случился инсульт. Энтони на секунду задержался взглядом на бете, но потом отвернулся, почти с мольбой глядя на Леграна. — Марс, он на меня смотрит, чтобы я спас его от тебя, — засмеялся альфа. — Ой, прям спасать надо. — Марсель фыркнул и, заставив младшего ойкнуть, взял его на руки, держа под спину и колени. — Не больно? — Нормально.       Энтони выдохнул и закрыл глаза, взявшись за запястье, чтобы рука не соскользнула с шеи беты, а сам омега — на землю. Стоило оказаться в новом, достаточно удобном положении, где от мерных покачиваний не стреляло в колене, Энтони сразу стал постепенно засыпать. Усталость оказалась настолько весомой, что омега не задумался, откуда в Марселе столько сил, чтобы его поднять; не задумался, куда сейчас его несут и что будут с ним делать; ни о чём не задумался, а тем более не взглянул на впечатляющий коттедж и на шикарный ухоженный сад, хранящий множество статуй, завёрнутых в ситцевые лунные ткани. — Гляди, уснул, — тихо сказал альфа, придерживая дверь в дом. — Легран, я его сейчас уроню, — эмоционально прошептал Марсель. — Он такой хорошенький! Ты посмотри на него! — Не мешай ему спать. Он устал. Завтра будешь донимать его. Дай человеку отдохнуть.       Кратко подумав, в какой комнате Энтони будет удобнее всего жить некоторое время до операции и после, пока не снимут швы, Марсель решил уложить его в спальне на первом этаже, недалеко от кухни, ванной комнаты, а чуть дальше по коридору был выход в мастерскую. Стоило же опустить Энтони на кровать, как он сдавленно застонал и тяжело сел, касаясь потревоженного колена. Крепкая дремота спала, а сам омега болезненно поморщился. — Вы не могли бы подать мне мой рюкзак? — попросил он. — Мы ещё не принесли твои вещи из машины, — сказал Марсель. — Что ты хотел? — Обезболивающее. — Сейчас принесу, потом схожу за вещами. Легран, — позвал бета, но брата в коридоре не оказалось. — Сбежал куда-то.       Энтони вздохнул, держа руку на колене, но ничего не сказал. Стараясь отвлечься, он взглянул на Марселя, хотя в сумраке нижнего света было тяжело различить его самые мелкие черты, но даже в жёлтых лампах, награждающих бету гротескными тенями, сложно было не признать, что Марсель по-своему красив. Он не был излишне нежен, но и грубыми, строгими чертами лица не обладал. Сверкнув в дверях изящным разворотом плеч, бета не дал рассмотреть себя получше, а оставил Энтони лишь взгляд фиалковых глаз.       Омега вновь попытался понять, что движет этим человеком, но ответов так и не нашёл. Это вынуждало верить и бездумно действовать в угоду своих целей. Не хотелось сомневаться в ценности лечения относительно того, что ждёт Энтони впереди, но лишь при мысли о домогательствах скручивало живот и вбивало в холодные мурашки. Коснувшись щеки, где притронулся незнакомец, омега осел и закрыл глаза. Наверное, не проснись в колене острая боль, Энтони бы посетили первые сомнения. — Что же это такое, — прошептал он, запрокидывая голову назад и мирясь с желанием коснуться колена.       Марселя же немного задержал его брат. Бета, зайдя на кухню, обнаружил Леграна у открытого холодильника. Тот ещё не переоделся, но уже жевал что-то, держа одной рукой противень с ужином, который должен был произойти куда раньше, чем полночь. Легран, увидев бету, жевать не прекратил, даже посудину на место не поставил. — Отойди, — вздохнул Марсель. — Нет, я хочу есть. Ты уговорил меня остаться тут на ночь, так почему я не могу есть из твоего холодильника? Тебе жалко, что ли? — Я не отнимаю у тебя холодильник, мне надо взять обезболивающее и всё. — Бета снова вздохнул и, глянув на часы, отпихнул брата от холодильника.       Легран особо и не сопротивлялся, продолжая довольно жевать. — Твои дурные привычки на фоне твоего воспитания выглядят странно, — сказал Марсель, роясь в полке с упаковками таблеток. — Твои домогательства тоже выглядят странно. Напугал маленького, насильник, — засмеялся альфа. — Отец бы сказал, что ты совсем умом тронулся. Домогаешься ребёнка-инвалида. — Подкалывает меня, ещё и так бессовестно. — Марсель фыркнул и строго взглянул на брата. — И не надо о нём говорить... такое. — Я смотрю, ты влюбился, защищаешь его сразу. — Так, я понял, ты меня пытаешься из себя вывести. — Бета нашёл-таки обезболивающее и пошёл прочь из кухни. — Марс, Марс, успокойся, стой, — позвал альфа. — Чего тебе? — Ты его не домогайся так откровенно, не пугай человека. Он же омега... больной омега, ему вдвойне страшней будет переживать твои домогательства, когда он не может никак себя защитить. — Да я понял, я не сдержался... Я не хочу его, но не прикоснуться к этому совершенству выше моих сил, — вздохнул Марсель.       Он вернулся к кухонному столу, взял поднос, на котором ему изредка приносили еду прямо в мастерскую, поставил на него графин с водой, стакан, положил пачку таблеток и всё же вышел в коридор. Краткие полминуты, пока шёл к спальне Энтони, бета думал, а действительно ли он желает лишь прикосновения или всё же хочет всего омегу? Так и не придя к окончательному решению, Марсель со стуком зашёл в спальню. Энтони, конечно, с нетерпением его ждал, потому в меру возможностей приподнялся, когда бета вошёл. — Вот, теперь я схожу за твоими вещами. — Марсель поставил поднос на тумбочку возле кровати. — Спасибо.       Омега быстро принял две таблетки сразу и, подложив небольшую подушку под колено, лёг на кровати на спину, тяжело смотря в потолок. Обезболивающее ещё не подействовало и оставалось только ждать, потому что сон не шёл, а усталость снедала до болезненных покалываний в мышцах. Когда вернулся Марсель, неся чемодан, костыли и волоча рюкзак, боль немного прошла и взамен её сознание укутала дремота, но Энтони всё равно отреагировал на шум. — Где здесь ванная? — спросил он, аккуратно спуская ноги с кровати. — А? — Я хотел бы умыться после дороги. Меня не нужно провожать, спасибо, — сказал Энтони. — Ты уверен?       Омега ненадолго задумался, но вскоре кивнул, терпеливо глядя на Марселя. Тот не стал настаивать, кратко объяснил, как дойти до ванной, а потом оставил Энтони одного, уходя к себе на второй этаж, там же он столкнулся с Леграном. Братья не стали долго болтать, а разошлись по спальням. День выдался долгим и выматывающим, хотя никто из них не был за рулём, но в дороге оба сильно устали.       Марсель даже не поверил, что он лежит в кровати, что принял краткий душ, что надел свежую пижаму, но более всего он не верил, что на первом этаже сейчас уже должен спать Энтони — мальчик, который приходил к бете во снах, который сейчас вызывал неконтролируемые желания и бурные эмоции, который был немного иной, чем в видениях, но оттого даже более настоящий. Закрыв глаза, Марсель постарался расслабиться, но даже сон не умалял буйства сознания, занятого мыслями об Энтони. — Завтра надо будет сводить его на осмотр, — вслух подумал бета, — а потом... потом он весь мой. Мой.       И Марсель вновь долго лежал, смотря просто в потолок, представляя, как покажет омеге статую с умиротворённым лицом, как покажет другие свои статуи, отдыхающие в саду; представляя, как Энтони начнёт поправляться, спокойно ходить, бегать и... танцевать. Марсель видел, как наполняется отчаянной радостью строгое личико омеги, когда он, наконец-то, осознает, что может вновь танцевать, хотя бы для себя, хотя бы чуть-чуть. От этих фантазий становилось тяжело дышать, а тело сразу наливалось настойчивым желанием вернуться к балету, чтобы присоединиться к Энтони и разделить с ним этот момент.       Наверное, будь усталость менее сильной, Марсель бы не смог заснуть, но сон всё же коснулся его, как коснулись лучи раннего рассвета плотных занавесок. Безуспешно сон крутился и возле Энтони. Омега долгое время провёл в душе, более не чувствуя усталости, а мучаясь только от волнений и нетерпения. Медленно вытираясь полотенцем, он стоял в просторной ванной комнате перед зеркалом в полный рост и смотрел на своё отражение. Тело всё ещё выглядело изящным, а движения не теряли плавности.       Неспешно выгнув ладонь и пальцы в лёгкой волне, будто стремился огладить сам воздух, Энтони плотно сжал губы, наблюдая за движением руки. Ему всё равно казалось, что конечности деревенеют, теряя лёгкость пера и невесомость изгибов. Поведя другой рукой, омега взглянул в зеркало, смотря на правильную, строгую осанку, хотя стоял на одной ноге, неуклюже отставив травмированную в сторону, чтобы не нагружать колено. Мучаясь от бессилия, омега закрыл глаза, чтобы не видеть себя таким.       Он всё ещё был красив, готов в любой момент надеть пуанты, встать на них, но не мог этого сделать. Омега не мог ничего, когда столько для этого сделал, столько перетерпел. Раньше это казалось обязательными мелочами, которые будут лишь ступенями, по которым надо взойти: растяжки, диеты, тренировки, перелом подъёма стопы. Открыв глаза, Энтони взглянул на здоровую ногу. Он понимал, что у всех, кто профессионально занимается балетом, некрасивые ноги из-за сломанного подъёма, где насильно растянуты сухожилия, а красивыми они становятся лишь в пуантах. — Это всё было не зря, — прошептал омега. — Терпи. Делай. Делай! Вот твой шанс, а ты переживаешь о каких-то домогательствах?!       Энтони резко замолчал, касаясь щеки, будто на ней остался отпечаток. — Это разве домогательства? — спросил он. — Даже если этот... Марсель захочет, то пусть. Пусть делает. Я переживу. Я переживу. Я переживу. Это не в первый раз, всё будет... как обычно.       Выдохнув, Энтони опустился на бортик ванной, не смотря больше в зеркало. В колене снова тихо пощёлкивала сыпучая боль, а от усталости и бессилия по коже шли крупные мурашки. Вытянув ногу и выгнув стопу, омега шумно сглотнул, медленно расслабляясь и шевеля длинными пальцами. Пальцы были красивые, пусть с крупными мощными косточками, но аккуратные, хотя многие бы назвали это лёгким уродством. Согнувшись и проведя ладонью по подъёму к первым фалангам пальцев, Энтони ещё долго сидел, разглядывая свои ноги. Омега слышал много мифов о том, что его ножки должны напоминать кровавое месиво из-за балета, но такое бывало лишь изредка, когда Энтони сам доводил себя до такого состояния. — Пусть. В конце концов, это того стоит, — пробормотал Энтони, тяжело поднимаясь и дотягиваясь до одежды.       С трудом одевшись, омега встал перед зеркалом, опираясь на костыль, и рассматривая себя. Теперь ортез был прикрыт свободными штанами, а сквозь футболку едва-едва проглядывались очертания изящного тела: юноша показался себе самым обычным омегой, который просто подвернул ногу. Вздрогнув лишь от предположения этого, Энтони отвернулся и похромал в коридор, не желая мириться даже с мыслью о том, что может стать самым обычным, самым серым, самым непримечательным человеком в таком большом, переполненном мире, на вершину которого он так старался взойти.       В доме уже был потушен свет, а сумрак плотно улёгся в коридорах, стесняя движения и вызывая лёгкую дезориентацию в незнакомом месте. Вернувшись по памяти к спальне, которая показалась той самой, Энтони приоткрыл дверь, но это оказалась даже не спальня, а малая гостиная. — Так, я заблудился, — вздохнул омега, прислоняясь плечом к дверному косяку. — Может поспать в гостиной? Нет, не стоит.       Энтони потёр переносицу, прикрыл дверь и взглянул на коридор. Темнота слегка давила, пробуждая фантазии и стараясь напугать, но омега, наоборот, вгляделся в густые, чёрные клубы, ища хоть что-нибудь, что бы напомнило Энтони, куда идти. Однако ничего, кроме слабого, рыжего свечения далеко впереди, омега не увидел. Смирившись, он медленно поковылял на свет, надеясь, что там есть люди, а не только огонёк, привлекающий хромых мотыльков.       Так Энтони добрался до кухни, куда неохотно заглянул, сразу упираясь взглядом в спину Леграна, который снова был у холодильника. Тот, обернувшись, посмотрел на омегу и тяжело проглотил что-то. Почувствовав себя более чем неловко, Энтони уже собрался уйти, но, поняв, что точно не найдёт своей спальни в незнакомом доме, остановился. — Простите, я забыл, где моя комната, — сказал он, шагнув в кухню. — Я провожу тебя. — Альфа кивнул, вымывая руки. — Есть будешь? — М, нет, — отказался Энтони. — Да ладно, ночью вкуснее. — Нет аппетита, — пояснил омега, следя взглядом за Леграном. — Переживаешь? — Альфа пошёл к выходу, внимательно глядя на младшего.       Энтони пожал плечами, но почти сразу согласно кивнул, глядя на альфу. Братья были похожи, но даже в рыжеватом сумраке отличить их не составляло труда. Готичные черты лица были аккуратны и чётки. Блеск бархатных, серых глаз навевал прохладное спокойствие, а тона мяты оставляли морозные отпечатки на коже, вспыхивающие мурашками. Легран напоминал одного человека, но воспоминания были смутны, а омега настойчиво отгонял их. — Не бойся, идём. — Альфа остановился возле Энтони.       Подняв голову, чтобы посмотреть в лицо Леграна, юноша скользнул взглядом по выразительному плечу, по шее, украшенной родинкой в виде половинки сердечка, и остановился у длинных, плавно содрогающихся ресниц, не решаясь посмотреть в глаза. Всё же этот альфа напоминал того, кто ещё вызывал в сердце Энтони мучительную, тупую боль. Отстраняясь от этого, омега поковылял следом за Леграном, смотря то на него, то под ноги. — Неуютно в новом месте? — спросил альфа. — Нет, терпимо. — Дело в Марселе? — с усмешкой предположил Легран. — Да, — согласился омега. — Нет, я не думаю, что ваш брат какой-нибудь сумасшедший, но он меня немного пугает. — Максимум, что он сделает, так это облапает тебя. — Легран пожал плечами, когда Энтони буквально закашлялся на ровном месте. — Это нормально? Он ничего больше не хочет? — рассердился омега. — Он понимает, что я живой человек, не игрушка!? — Сложно сказать, что он думает. Если бы я не был его братом, то решил бы, что он немножко чокнутый, — прямо сказал Легран, — но он явно не думает о том, в каком углу тебя изнасиловать. — Успокоили. — Хм, думаю, стоит тебе показать кое-что, — забормотал альфа, — хотя Марс меня просто убьёт, но ты по-другому взглянешь на ситуацию. — Почему же? — Ты лучше узнаешь Марселя, — объяснил Легран.       Они вышли в холл, но быстро свернули в боковой коридор. Энтони даже не успел осмотреть убранство, хотя в сиреневом сумраке было видно лишь его очертания. Альфа вскоре остановился подле двери, открывая её и показывая Энтони его спальню. Там всё было по-прежнему: горел нижний свет, ложащийся длинными медными покрывалами на кровать, полы и мебель, дремал полупустой графин на тумбочке и лежала пачка обезболивающего, а окно было неплотно зашторено и роняло серебряный пояс луны перед высокими шкафами. — Вот твоя комната. — Спасибо, я запомнил, — вздохнул Энтони, но заходить не стал, терпеливо глядя на альфу.       Тот кивнул и повёл омегу дальше по коридору, пока они не пришли к двустворчатой двери, ведущей в мастерскую. Внутри оказалось пусто и тихо, силуэты инструментов, макетов и свитков, в которые были свёрнуты старые проекты, украшали столы, а в центре, на постаменте, стояла статуя, выделяющаяся на фоне тёмного, фиалкового рассвета неразличимой, чёрной тенью. — Это его мастерская, — прошептал Энтони. — Именно, — подтвердил альфа, — я включу свет.       Медленно сглотнув, омега побрёл ближе к постаменту. Жёлтые лампы включились без задержки, заставляя остановиться на почтительном расстоянии и ненадолго прикрыть глаза. Стоило же Энтони взглянуть на статую, как его губ коснулся отрывистый вдох, а тело сковали мелкие, тяжёлые мурашки. Глядя на безупречное, невыносимо прекрасное творение, омега не смог устоять на ногах и бессильно рухнул в руки Леграна. Тот поддержал, не дал упасть на колени, тоже смотря на статую с умиротворённым лицом. — Это же... я, — прошептал Энтони, касаясь своего лица. — Это не просто я, это...       Он сипло вдохнул, борясь с одышкой, и обернулся к альфе, смотря на него и ожидая объяснений, но их, конечно, не было. Омега вернул взгляд к статуе, продолжая рассматривать её, хотя каждый изгиб, каждая складка на футболке, каждая мимическая морщинка на лице были знакомы. Было знакомо всё, кроме выразительного, тихого умиротворения. Энтони осознавал, что существовало мгновение, когда это нежное спокойствие коснулось его кожи, но не верил.       Обнимая себя рукой, омега окончательно притих, смотря на статую. Он бурно менялся в лице, то грустно улыбался, то морщился, то сипло вздыхал, то порывался вдруг заплакать или засмеяться. Разгоралось у сердца то, что давно там затухло, и разгорался нежный рассвет, разбавляющий гротескность теней и приносящий приятное, персиковое умиротворение. — Он меня понял, — прошептал Энтони. — Оставить тебя одного? — Да, пожалуй. Я бы хотел побыть здесь один.       Омега благодарно взглянул на альфу, но потом притянул к себе стул, стоящий у рабочего стола, и присел в нескольких метрах от статуи, продолжая смотреть лишь на неё. Легран тихо вышел из мастерской и прикрыл дверь, понимая, что сейчас Энтони нужно остаться наедине с собой и со статуей с умиротворённым лицом. — Я оставлю тебе свои напрасные страхи, — тихо сказал омега.