Танец фиалки

       Утром Энтони всё ещё был в мастерской. Погода стояла пасмурная, и панорамные окна, открывающие вид на сад, показывали серые, сумрачные картины недвижимых деревьев, взволнованных статуй и напряжённых растений. Бархатцы, как и многие другие цветы, ещё были закрыты, но, предчувствуя дождь, явно не откроются сегодня, чтобы сберечь пыльцу и лепестки. Конечно, ночью омегу сад совершенно не интересовал, а сейчас, утомлённый долгими мысленными беседами с самим собой, он беспокойно спал, удобно вытянув ногу и обнимая себя руками.       Сон был некрепок, а любое внешнее движение за стенами отражалось на лице юноши лёгкой хмуростью и некоторым спадом глубокой дремоты. Однако, когда в мастерскую тихо вошёл Марсель, омега не отреагировал на звук шагов. Он остался тих и спокоен, храня почти такое же умиротворённое выражение лица, как статуя напротив.       До того слегка взволнованный, напряжённый Марсель вдруг обрёл подобное спокойствие. Он остановился на почтительном расстоянии от омеги, неспешно оглядывая его, осматривая статую и задерживая взгляд между ними, будто обдумывая что-то. Мысли были спутанные, неохотно ложились в общее полотно и вызывали лёгкое покалывание в шее у основания нижней челюсти. Отерев кожу пальцами, Марсель дольше обычного взглянул на статую. Он видел, что запечатлел не просто мгновение, когда в дороге под ногами Энтони возникла трещина, а выразил в камне кульминацию и развязку восемнадцати лет жизни, прошедших, кажется, впустую. И кульминацией было напряжённое тело статуи, а развязкой — её блаженное, умиротворённое лицо.       Только есть ли счастье в этом блаженном выражении? Марсель плотно сжал губы, не чувствуя, как вдруг заслезились фиалковые глаза. Он хотел в последнее мгновение созидания подарить Энтони облегчение — и он это сделал, но юному, такому юному мальчишке было нужно не упокоение, а новая, не менее сильная радость жизни, чтобы он продолжил цвести, а не остался статуей с умиротворённым лицом. — Что я наделал, — одними губами прошептал Марсель.       Кожу обуяли крупные, болезненные мурашки. Не чувствуя ног, бета прошёл к Энтони и бессильно опустился возле него на колени, повинно склоняя голову и беря его за руку. Всхлипывая сквозь смех, он даже не заметил, как омега вздрогнул, разбуженный импульсивным движением. — М-Марсель, вы... что с вами? — растерянно спросил Энтони.       Однако бета ему не ответил, шепча просьбы о прощении, шепча, что ни этого хотел. — Я вас не понимаю. Успокойтесь и объясните мне, — вновь заговорил омега.       И Марсель вдруг поднялся, отирая щеку ребром ладони и показывая на статую. Её заливал жёлтый свет ламп и кутали в слабые тени серые взгляды облаков, потому творение выглядело противоречиво и многогранно. Поддавшись её смятению, бета отрывисто и кратко отдышался, чтобы заговорить: — Взгляни на неё. Посмотри внимательно... она, она будто мёртвая! Я надеялся, я видел, что это нежное спокойствие, а это!.. Это почти что упокоение! Я не этого желал тебе. Я хотел, я так хотел сохранить тебя, а не превратить в это! Энтони, я... — Не нужно сохранять того меня. Тот я — весь в этом. Посмотрите сами на ваше творение... Разве не смысл в том, чтобы понять меня? Вы меня поняли как никто, — перебил омега. — Я не могу понять, как вы это сделали, но... это даже не важно. Не сочувствуйте моей судьбе. Делайте. Всегда делайте. Я готов на всё, чтобы встать на ноги, чтобы эта статуя осталась лишь напоминанием о том, что я пережил и через что я прошёл. Вы — гений, не вам сомневаться в вашем таланте, не вам сомневаться в том, какое выражение придал ваш гений этой статуе. Для каждого, кто взглянет в это лицо, оно покажется умиротворённым по-своему. Для меня это умиротворение, которое не даёт провалиться в безумие. — Энтони... — Я почти безумен, Марсель, — всё равно продолжил юноша, — посмотрите на меня. Мне негде останавливаться. Позади меня всё разрушено. И это единственное мгновение, когда я могу почувствовать себя спокойно, как бы тяжело ни было. Разве не в этом вся статуя и весь нынешний я, отделившийся от того, кто ещё мог стоять за балетным станком?       Марсель молчал. Он смотрел на омегу, окончившего свою страстную речь, сказанную так тихо, но так проникновенно, что трепещущее сердце творца готово было вот-вот выскочить из груди. Вновь убедившись, что видит перед собой не просто мальчика, занимавшегося балетом, Марсель невольно попятился назад, пока не опустился на постамент. Он сидел в ногах статуи, которая вновь и вновь открывала ему глаза на крохотные хитросплетения жизни; сидел перед Энтони, который, кажется, мог открыть все тайны мира, нужно было лишь слушать, внимать и творить. — Я думал, что вы какой-то извращенец, пока не увидел это, — сказал Энтони, мгновенно приводя бету в чувство. — Это почти оскорбление. — Вы почти домогались меня. — Омега демонстративно коснулся своей щеки несколько раз, а потом свёл палец на губы. — Вы хотите меня всего, в каком смысле? Соизволите уточнить?       Наверное, если бы мог, то Энтони бы закинул ногу на ногу, наблюдая за бетой. — Я смотрю, ты полон ехидства, — ответил тот, не давая себе даже задуматься над таким вопросом. — Проникновенные речи выматывают, — вздохнул омега, чуть дёргая губой. — Тем более, если вызывают в последствии стыд. — Чего постыдного в твоих словах? — удивился Марсель. — Я уже не тот человек, которому позволено судить о таких вещах. — Если бы я лишился рук, при мне всё равно осталось бы сердце. Я не смог бы творить, но видеть бы не разучился. — Вы так считаете, потому что ваши руки на месте.       Марсель почувствовал, что не нашёлся бы, что сейчас ответить. Его спас Легран. Он вошёл в мастерскую, громко зевая в тыльную сторону ладони, и с заметным удовольствием обвёл бету и омегу взглядом. Легко было заметить и напряжение Энтони, недовольного последним актом прошедшего разговора, и растерянность Марселя, который ещё недавно пребывал в расстроенных чувствах. Стоит упомянуть, что был он при этом в пижаме и непричёсанный, отчего его виду прибавлялось немного комичности. — Я смотрю, я вовремя зашёл, — хмыкнул альфа, поправляя пижаму. — Вы собираетесь завтракать и ехать в эту, как её... на осмотр, в общем? — Осмотр? — переспросил Энтони. — Завтрак? — следом удивился Марсель. — Рано для завтрака? Марс, редкостный ты зануда!       Энтони же не слышал ничего после слов альфы об осмотре. Омега смотрел на своё колено, заключённое в ортез и напоминающее о травме слабой, но постоянной болью, а в голову не лезли мысли о завтраке. Есть совсем не хотелось. Не хотелось ничего, кроме одного. Энтони даже представил, как берёт Марселя за шкирку, тащит его в комнату и заставляет переодеться, а потом ведёт к машине, чтобы они поехали в какую-нибудь клинику или больницу, где, наконец-то, началось бы лечение.       Однако, конечно, омега не знал, куда ехать, во сколько и, главное, сколько это будет стоить. Возможно, Энтони даже не хотел этого знать. Только за первую операцию пришлось заплатить столько, сколько его отец-омега зарабатывал за целый год. Накопления, давшиеся таким ценным родительским трудом, просто ушли в пустоту, отданные не мечте, а шутке судьбы. — Энтони, ты идёшь? — Легран отвлёк омегу от размышлений. — Завтрак? — Он самый.       Энтони тяжело кивнул и, мучаясь теперь и от боли в спине, поднялся и похромал к двери, которую придерживал альфа. — Что ты Марселю сказал, что на нём лица нет? — спросил тот, когда омега приблизился. — Мы обсудили его статую, и моё мнение не сошлось с его.       На этом мастерская опустела. Только Легран ненадолго задержался там, по просьбе брата накрывая статую полотном. Взглянув на её силуэт, обременённый тканью, альфа тихо вздохнул. Марсель вдруг показался ему таким импульсивным и неугомонным, что это вызывало опасения о безопасности и омеги, и беты. Однако Марсель всегда был таким, а Легран был подсознательно уверен, что его уже не нужно оберегать, что детство закончилось, но, как видно, сейчас оно приняло свою новую форму.       Завтрак прошёл в негласной, лёгкой спешке, и, кажется, никто не получил удовольствия от еды. Энтони даже начало мутить, хотя он не принимал обезболивающее. Лишь очутившись в машине, он почувствовал себя достаточно сносно, хотя от неудобного положения в колене изредка постреливало. Мирясь с болью, омега обнял себя руками и с нетерпением взглянул на Леграна, который почему-то не садился в машину, а болтал с братом через окно автомобиля. — Если упадёшь в обморок, тебя там откачают, — хмыкнул он, глядя на хмурое лицо Марселя. — Твой юмор едва ли не ужаснее твоих вредных привычек, — ответил бета. — Не злись, Марс. Мне, в отличии от тебя, работать приходится. — Это намёк? — Это утверждение, — усмехнулся Легран, глядя, как кривится его брат. — Я может завтра или послезавтра приеду, посмотрю, не разнесли ли вы дом. — Это мой дом. — Твой-твой. — Кивнул альфа и, подмигнув Энтони, отошёл в сторону, давая машине возможность выехать со двора.       Марсель тогда поднял стекло, а после его лёгкого шуршания повисла гулкая, неловкая тишина. Казалось, что в воздухе назревал неразрешённый, но очень важный вопрос, но его никто не решался задать. Напряжённый, сосредоточенный на своих размышлениях Энтони даже не сдержал болезненного стона, когда автомобиль притормозил слишком резко. Выругавшись в ладонь, он закрыл глаза и откинулся на спинку сиденья. — Простите, — вздохнул водитель, быстро глянув на омегу в зеркало заднего вида. — Ничего. — Тот отвернулся к окну, держа руку у лица. — Энтони, может обезболивающее? — предложил Марсель. — Я ночью принимал, ещё не прошло восемь часов. Да и... терпимо, если не трясёт. — И что?       Энтони не ответил, упрямо смотря в окно, на пушистые, шумные деревья, перемежающие тихие дома. Постепенно незнакомые районы города стали обступать машину всё плотнее, хотя многоэтажки стояли редко, стараясь не мешать друг другу и не заслонять солнце. Омега тут никогда не был, но городские виды не привлекали его. Они казались сухими и сдержанными, когда поле золотарника у родного городишка было таким жарким и волнительным, а поместье за ним, усаженное голубыми елями, было таким таинственным и манящим, что в детстве едва ли были силы сдержаться, чтобы не перелезть через забор.       Тяжело сглотнув, омега вновь взглянул на Марселя. Он до сих пор был непонятен, хотя его мотивы приобрели чёткие силуэты. Эта загадочность творца привлекала, а неожиданная несдержанность больше не вызывала опасений, но более всего располагало к себе понимание, которым обладал Марсель. Энтони не мог объяснить, почему знание об этом обрекает на невероятную нужду в обществе беты, но и выбора у него не было. — Вы уже думали о том, как я буду проходить первую часть реабилитации? — тихо спросил омега, не скрывая стеснения. — То есть? — Марсель более осознанно взглянул на юношу. — Ну, гипс... все дела. Это, наверное, будет сложнее, чем с ортезом, ведь я могу немного сгибать колено. Даже не знаю, как буду принимать душ, — сказал Энтони. — Не понимаю в чём проблема. Будет у тебя пластиковый гипс, его можно мочить, если ты об этом. Я не знаю, правда, как он называется, — признался бета, — но... не важно, ты можешь обратиться ко мне за помощью. Мало ли...       Омега тогда кивнул и вновь взглянул на городские пейзажи. Он чувствовал, что Марсель вновь задумчиво и проникновенно смотрит на него, пока мыслями находится очень далеко, ища то, что стало бы первым намёком на идею, но не получая от вселенной ни единого слова. Она будто негласно велела остановиться и прекратить судорожные поиски.       И остановилась машина на просторной парковке перед небольшой клиникой. Только прочитав название, Энтони почувствовал, как по спине пробежал табун склизких, холодных мурашек. Омега не любил врачей. Он не презирал их за неутешительный диагноз: просто вид белых халатов и запах антисептика навевал воспоминания о той самой минуте, когда Энтони осознал, что никогда больше не вернётся на сцену.       С помощью Марселя омега покинул машину. Мурашки не спадали, будто бы на улице был промозглый, сиплый ветер, а не пасмурная, душная жара. Упрямо ковыляя к клинике, Энтони хмуро глянул на бету, словно ждал, что тот заговорит, но Марсель молчал, держа под мышкой толстую папку с документами. Он безмолвно подстраховал омегу, когда тот поднимался по пандусу, и придержал ему дверь.       В холле пахло антисептиком. Энтони хорошо помнил этот тон и едва сдержался, чтобы не поморщиться. Этот жуткий запах был повсюду. Он мешал сосредоточиться и вызывал лёгкую несдержанность, тем более, что радости от вопросов, осмотра, рентгена и томографии омега не испытывал, а обсуждение плана лечения навевало голодную тоску. Однако посещение клиники заняло очень много времени.       Было далеко за полдень, когда Энтони всё же вышел на воздух. Его будто лихорадило, бросая то в радость, то в злобу и бессилие. Омега сам не мог сказать, почему думал, что лечение не займёт так много времени, но знание о том, что только в гипсе придётся провести месяц, доводило почти до пены изо рта. — Придётся... задержаться в городе, — с холодным спокойствием сказал Энтони, чувствуя, что бета поддерживает за талию, — на полтора месяца, если не больше. Нужно позвонить папе. — Позвонишь в машине? — спросил Марсель. — Да.       Оказавшись в автомобиле, омега немного успокоился. Мысленно повторив себе, что месяц ещё большей беспомощности не станет таким испытанием, как он думает, Энтони несколько раз глубоко вдохнул, приходя в чувства. — Я надеялся, что мы поскорее покинем город, — сказал он, ища в контактах своего отца-омегу и потом прикладывая телефон к уху.       Тот ответил быстро, не дав Марселю и слова сказать. — Привет, папа, — заговорил Энтони, обнимая себя рукой. — Привет. Эни, как ты там? Всё хорошо? — Всё нормально, — сразу успокоил омега. — Мы сейчас были в клинике, сделали очередные рентген и томографию. Операцию назначили на пятницу. — Ты главное не волнуйся и слушай врачей, пожалуйста. Эни, слышишь? Пообещай мне, что будешь выполнять все их рекомендации. — Папа, мне дорого моё колено, так что я не буду самоуправствовать. Просто... мы не приедем так скоро, как планировалось. В городе придётся задержаться на полтора месяца, если не больше. — Полтора месяца?! — воскликнул старший омега. — Кошмар, Эни, как же ты там будешь с теми незнакомцами? — Они, пока что, вполне адекватные. — Даже... — Даже тот бета.       Марсель, который сидел рядом, невольно приподнял брови, но, конечно, промолчал, просто складывая руки на груди. Будь рядом его брат, то он бы уже старался сдержать смех, глядя на недовольное, наморщенное лицо беты. Потому в его отсутствии был несомненный плюс, но вскоре обнаружился и очевидный минус. Энтони вскоре завершил звонок, бережно, но сдержанно попрощавшись с папой, и устало опустил голову, обнимая себя руками. Он уже принял обезболивающее, и оно уже давно подействовало, но общая ситуация не приносила особенной радости. Будь здесь Легран, то он бы уже умело посмеялся над этим, снимая напряжение. — Вы ещё не сказали мне, сколько будет стоить лечение, — сказал Энтони. — Это мои заботы, — коротко ответил бета. — И... мы пробудем вместе куда дольше, чем я планировал. — Недоволен? У тебя были какие-то планы на жизнь? — Вы похожи иногда на брата, только он умеет шутить. — Омега хмыкнул, но вскоре дёрнул плечом и сказал: — Боюсь, как бы я вам не наскучил. — Создание статуи занимает куда больше времени, чем две-три недели. Сомневаюсь, что мне надоест твоё общество. И разве не должна тебя волновать лишь предстоящая операция и тот момент, когда я заплачу за твоё лечение? — спросил Марсель. — Мы не подписывали контракт, где бы ты был обязан быть со мной. — Испытываете меня, — вновь хмыкнул юноша. — Это даже обидно. Мы не подписывали контракт, но я не позволю себе обмануть вас. За всё, что дано нам кем-либо, мы должны отплатить или нежным чувством, или вещью. Вам решать, что вы хотите у меня взять. — Не боишься давать мне такую свободу действий? — Наш утренний разговор был для вас пустым звуком? — Энтони приподнял брови и улыбнулся, глядя на немного рассредоточенное лицо беты. — Вы поглощены новой идеей, Марсель. Почему бы не подумать о ней, а не о том, покину ли я вас? Ваши сны частично правдивы, но то, что происходит сейчас, не сон.       Вскинув подбородок, омега взял Марселя за руку, позволяя коснуться своей щеки. Кажется, касание вышло ещё более неаккуратным и коротким, но оттого чувств в него влилось куда больше. Здесь всколыхнулась и настороженная дрожь пальцев, и жесткое усилие мимических мышц, вынуждающих Энтони гордо и строго сжать губы. Он не боялся этого. Он знал, что Марсель не обманется.       Не убирая руки от лица юноши, бета не чувствовал его пальцы на своём запястье. Всё ощущение было сосредоточено в касании щеки. Оно было помутнённым, сменяющимся то картиной холодного вечернего мрамора, то выразительным наброском тёплой, живой кожи. Медленно моргая, Марсель проронил вздох страстного нетерпения и руку отнял. Он смотрел на Энтони, а видел лишь то, как светится под его внешними спокойствием и сдержанностью всё раздражение и усталость, которые накопились за эти полдня. Это немного пугало и повергало в чувство вины, но от умственного возбуждения Марселя уже мучили головные боли. — Энтони... — заговорил он. — Позвольте мне отдохнуть, — попросил омега, отворачиваясь к окну и прикрывая глаза. — Простите. — Хорошо, я понимаю.       Марсель кивнул и не стал больше докучать омеге, едва ли мирясь с лёгкой болью, которая не спешила покидать его. Стремясь заглушить её, бета задержался взглядом на Энтони, обдумывая его слова и поведение. Склад характера юноши вызывал восторг, не позволяя упорядоченно мыслить, потому в голове роились беспорядочные образы намёков на идеи, туманных набросков и задумок, не имеющих пути к исполнению. Марсель не знал, как ему выразить в камне такого омегу, который сейчас был перед ним.       Он думал над этим всю дорогу домой, как будет думать ещё долгое время, и даже не заметил, что машина остановилась и пора уже выходить. Лишь хмурая просьба Энтони о помощи вывела из оцепенения. Марсель помог омеге выйти из автомобиля, проводил до дома и до комнаты, а там оставил. — Я немного побуду один и отдохну, — сказал юноша, закрывая перед носом беты дверь. — Приходи потом в мастерскую.       Не услышав ответа, Марсель тяжело повёл плечами, будто его мучили боли в позвоночнике меж лопаток, и сделал несколько шагов назад, пока не упёрся спиной в стену. Сумбурный день приобретал всё более волнующие очертания и акты, но собрать образы в целостную мысль не получалось. Отказав себе в обеде, Марсель сразу пошёл в мастерскую, где его встретила статуя, прикрытая полотном. Теперь она виделась иначе, и от иного восприятия вновь бросало в жар, как утром, и мутило. — Я уже не знаю, что делаю и что буду делать, — сказал бета.       Он присел на тот же самый стул, на котором сидел Энтони утром, и взглянул на статую. Она, скрытая тканью, ярко виделась неоформленной идеей, мерцающей в сознании беты. Казалось, что она так близка, нужно лишь встать, пройти несколько шагов — и сорвать полотно, но тело не подчинялось, а силуэт статуи виделся неоправданно сложным.       Боясь, что сходит с ума по-настоящему, Марсель отвёл глаза, медленно перебирая в пальцах воздух. Руки ещё помнили, что у Энтони крепкое, изящное, но сильное тело, а кожа бархатная и упругая. Фантомно, но ясно ощущались его тона ветивера и взволнованные нотки чёрной смородины, хотя юноши не было рядом. Всё это возбуждало сознание и рассредотачивало мысли. Творец желал самого Энтони, а не фантазии о нём.       Продолжая маяться от бессилия, Марсель откинулся на спинку стула и взглянул в потолок. Он просто ждал.