Танец фиалки

      К удивлению Марселя, Энтони не заставил себя долго ждать. Он пришёл сразу после душа, в шортах до колена и свободной футболке, с влажными волосами, отчего они ложились крупными, чёрными волнами. Остановившись у входа и всем весом опираясь на костыль, юноша устало посмотрел на Марселя, пересекаясь с ним взглядом. Они оба молчали, только посвистывала и шуршала ткань, скрывающая статую, когда в мастерскую из сада заглядывал лёгкий пасмурный ветерок. Он хватался за ребро открытого панорамного окна, обнюхивал инструменты, стеллажи, бумагу и прочие предметы, неизменно сопутствующие мастерской Марселя.       Дёрнув плечом от неожиданной, но приятной прохлады, Энтони прошёл ближе к статуе, но полотно снимать не стал, глядя на новое творение. Как и бета, он теперь видел в статуе что-то иное, но ещё не мог уяснить для себя что именно. Это завораживало и отвлекало от холодного бетонного пола, морозящего ступни. Марсель, сидящий на стуле, ноги к себе подобрал, обнимая колени руками и так же молча смотря на очертания своего шедевра. Его продолжали посещать сумбурные мысли и идеи, всё больше взращивающие желание подойти и сорвать ткань, будто так она явит совершенную новую статую.       И повинуясь этому представлению, Марсель поднялся. Через несколько шагов он коснулся полотна, но сдёрнуть его не успел, а уловил лишь краем глаза, как Энтони вдруг теряет равновесие. Бета осознал происходящее и причину лишь после того, как метнулся к юноше, подхватывая его на руки, пока тот глухо скулил и морщился, мучаясь от судороги в здоровой ноге. Опустив омегу на диван на другом конце мастерской, Марсель секунду не мог сообразить, что ему делать, но Энтони справился сам. Склонившись к ноге, он укусил себя за щиколотку до заметной отметины, а потом расслабленно выдохнул. — Судорога, — сказал омега, глядя на растерянного Марселя. — И спасибо, а то у меня была бы замечательная встреча с полом. — Да, я понял, — кивнул тот и тихо присел на диван. — Да, хорошо, что я... да.       Марсель глухо прокашлялся, а потом дотянулся до круглого столика возле дивана, где лежал планшет с десятком листов и пара всегда заточенных карандашей. Он не брался за них с того самого момента, как рисовал Энтони, приходящего к нему во снах, рисовал первые наброски статуи, хотя в итоге так и не определился с позой, перейдя к макету. Марсель так давно не работал, и казалось, что сейчас он не сможет провести ни единой ровной линии, а стамеска в руках внезапно дрогнет, исказив мрамор. — В чём заключается ваше вдохновение? — спросил Энтони, привлекая к себе внимание.       Он сидел, оперевшись локтём на несколько декоративных подушек, удобно вытянув больную ногу, а смотрел лишь в сад. Погода так и стояла пасмурная, но теперь тучи усиленно сгущались, плотными тенями кутая сад и украшая его предгрозовым полумраком, в котором вскоре замолкнет даже самый озорной ветерок. Вид напряжённых цветов и деревьев завораживал, а силуэты статуй придавали садовым пейзажам готические настроения. — Вдохновение? — переспросил Марсель, не обращая на виды внимания. — Меня всегда будоражили судьбы людей. Мой сад полнится статуями, которые рассказывают простые сюжеты, но каждый из них затрагивал меня до глубины души. Эти люди приходили ко мне во снах, открывали книги своих историй, а я выражал кульминацию их жизни в мраморе. Можно сказать, моё вдохновение — неожиданное посвящение в человеческую судьбу и её развитие через сон. — Эти ваши... сны, — хмыкнул омега и покачал головой. — Вы слишком похожи на сумасшедшего, когда так говорите. Вам самому не страшно? — Нет.       Энтони вновь покачал головой, глядя в сад. На улице образовалось непроницаемое затишье, а небо приобрело особенно синие оттенки, грузно нависая над домом. — И многих людей вы так к себе притащили? — спросил он. — Ты первый. — Почему именно я? — Разве тебе нечего больше сказать? — Марсель приподнял брови, скользнув взглядом по листу бумаги и следом по лицу Энтони. — Что будете делать, если не услышите желаемое? — Омега наконец-то повернул голову, смотря в фиалковые глаза. — Прагматизм в твоих словах обескураживает, а ты ведь человек искусства. — Был, — сурово сказал Энтони и взглянул на ортез. — Теперь я могу желать лишь того, чтобы операция прошла хорошо и я смог снова ходить. И я понимаю, чем вас привлекла моя судьба, но вы должны понимать, что та история окончена. — Энтони, я понимаю всё это, я докучаю тебе своим обществом, потому что хочу увидеть, как ты вновь найдёшь себя. — Я нашёл себя ещё очень давно, иной я мне не нужен, — сказал омега. — Хорошо, — согласился Марсель, возвращая глаза к листу бумаги, но стирая вдруг все линии, которые оставил карандаш.       Омега не обратил на это внимания. Ему не велели сидеть неподвижно, как натурщику, потому он отогрел немного здоровую ногу и тяжело поднялся. В этой части мастерской пол был паркетный, потому Энтони не боялся, что ногу снова сведёт из-за холода. Омега доковылял до выхода в сад, но остановился в дверном проёме, опираясь на стальное ребро панорамного окна, сдвинутого в бок. Он смотрел на притихшие, напуганные цветы, смотрел на недвижимые статуи, замершие в последнем действии своего сюжета. Раскат грома прокатился где-то вдалеке, вызывая крупные мурашки и приятную сонливость. Энтони любил спать в грозу.       Он ненадолго прикрыл глаза, просто вслушиваясь в окружение. Казалось, что омега почти видит, как поднимается Марсель, отложив карандаш и планшет, как включает нижний свет и его жёлтые тона разливаются по мастерской, придавая ей привычный вид, хотя работал бета обычно при белом, верхнем свете. Приоткрыв глаза, Энтони взглянул на свою тень, раскинувшуюся до первых деревьев размытым силуэтом. Тень была красива, а тоненькая черта-костыль в ней почти не угадывалась. — Я очень люблю грозу, — заговорил он, улавливая поскрипывание карандаша по бумаге. — Почему же? — Это выражение всей сдержанности природы. Она не разражается тайфуном, а напоминает о себе иной мощью, — сказал омега, но вдруг засмеялся. — На самом деле мне просто нравится звук. От далёких раскатов клонит в сон. Иногда от усталости я не мог заснуть, а в грозу засыпал всегда.       Вздохнув, юноша улыбнулся, обнимая себя одной рукой. Теперь мысли о тренировках до бессонной усталости лишь забавляли. — А вы любите грозу? — Хм, не очень, но у неё особый шарм, — ответил Марсель. — Меня в детстве всегда пугали, что на улице во время грозы можно встретить шаровую молнию, а если встать в поле, то в тебя обязательно ударит молния, — сказал Энтони и тихо усмехнулся. — Я помню, как встречал грозу в поле. Тогда цвёл золотарник, а мне было лет десять... Он был выше меня, потому я стоял и смотрел на небо, хотя ветер гнул к земле и меня, и цветы, а капли воды были такие тяжелые, что было немного больно. Гроза оказалась очень красивая и тёмная, часто били молнии.       Омега замолчал ненадолго, чувствуя на себе внимательный взгляд Марселя и с лёгким ехидством продолжил: — Одна из них ударила в ель на территории вашего поместья. Дерево раскололо вдоль и его часть рухнула на забор, перевалившись на другую сторону. Мы с Арни лазили по ней в ваш сад и воровали неспелые груши. — Экая радость, залезть в чужой сад с... кем? — Бета приподнял брови, встречаясь с Энтони взглядом, как только он обернулся. — Тот альфа? — Да, тот самый альфа. Я был бы удивлён. — Омега снисходительно улыбнулся. — Мой вынужденный друг детства, первый партнёр... — Твоя первая любовь? — Не думаю. Может быть, но очень быстро эта любовь переросла в потребительство.       Энтони продолжил улыбаться, обнимая себя одной рукой. В тишине напряжённого сада наконец-то разлился густой ветер, набирающий силу, когда навстречу ему шла часть грозового фронта, низвергая на землю потоки воды. Стало куда прохладнее, а на коже выступили крупные мурашки. — Мне казалось, что ты его действительно любишь, — сказал Марсель, оставляя планшет и подходя к омеге. — Я не говорил, кто именно стал потребителем. — Энтони продолжил улыбаться.       Ему уже было тяжело стоять, а разговор утомлял ещё сильнее. Тяжело шагнув назад, юноша чуть оступился, но Марсель вновь поймал его в объятия, придерживая за талию одной рукой и закрывая окно. Древесный гомон, вызванный ветром и ливнем, сразу стих, а частые раскаты грома безуспешно бились в окна, потеряв силу. И омега, и бета тоже притихли, смотря в сад, подсвеченный лишь влажным светом, идущим из мастерской. — Я сильно любил Арни, — едва слышно сказал Энтони, — но люди меняются гораздо чаще, чем мы можем себе представить. — Я... видел, что он выбрал другого... — Марсель, вы не понимаете и не знаете многого, — перебил омега.       Он вновь улыбнулся, глядя на бушующий ливень, но вскоре поднял глаза к Марселю. Бета тоже смотрел на сад, внимательно слушая его шум и дожидаясь, когда же Энтони вновь заговорит. Однако омега неспешно изучал взглядом выразительное лицо скульптора, лежащие на коже правильные тени и медленное движение мускулов под ними. На мгновение показалось, что к запаху грозы и ветивера примешался тон фиалки, но это наваждение быстро спало. Из-за затягивающегося молчания, Марсель посмотрел на омегу, встретился с ним взглядом и невольно обомлел, наблюдая на лице юноши смиренное, усталое спокойствие.       Однако Энтони вдруг дёрнул уголком губ, сменяя спокойствие сдержанной улыбкой. Марсель уже чувствовал, что омеге тяжело стоять, потому проводил его к дивану и помог присесть, устроив травмированную ногу на низком пуфе. Присев на другом конце дивана, бета вновь взял планшет и карандаш, нерешительно поглядывая на Энтони. Тот сидел тихо и преимущественно смотрел в окно. — Театр оказался куда более жесток, чем я думал. Детская наивность, — вздохнул омега. — У нас не было ничего, кроме рекомендации из школы балета, и никого, кто бы поручился за нас. — Разве вас не могли взять в труппу просто за талант? — удивился Марсель.       Энтони снисходительно взглянул на бету, как на ребёнка, который задаёт взрослым глупые вопросы, но ответил: — В любой провинциальный театр — да, но мы не в провинции. Я очень хотел попасть в большой театр. Я хотел попасть в театр вместе с Ним. Можно сказать, что повезло: я очень понравился директору и он предложил переспать с ним. Я согласился. У вас такое странное выражение лица, вам это омерзительно? — Н-нет, просто... — Марсель запнулся, взглянул на омегу с едва скрываемой жалостью, но всё же справился с сожалением. — Продолжай. — Я решил сказать об этом Арни. Он меня не остановил. Признаться, я не жалею о сексе, но после этого Арни постепенно охладел ко мне. Мы не ругались, просто я почувствовал, что стал ему омерзителен, — сказал Энтони. — Я знаю, что это он попросил сменить ему напарника. Чёрт, он избегал моих прикосновений. Это было даже смешно.       Омега посмеялся, обнимая декоративную подушку, но смех быстро стих. Юноша тихо вздохнул, потирая плечи руками, и, снисходительно улыбаясь, взглянул на свой ортез. Дрогнуло его аккуратное личико. Он ненадолго закрыл глаза, чуть-чуть хмурясь, а потом откинулся назад на спинку дивана, по-прежнему обнимая подушку и сдержанно улыбаясь. — Я рад, что папа не знает о том, что я сделал. Он бы очень расстроился, — сказал Энтони, — как и отец. Хорошо, что он никогда этого не узнает и не узнает, что я больше не смогу танцевать, что я их подвёл. Вы снова так странно смотрите на меня, я вам омерзителен теперь?       Марсель тихо сглотнул, глядя на планшет, на листок, где было сделано несколько набросков. Там Энтони улыбался, улыбался чуть сдержанно, но всё равно иначе, нежели чем сейчас, когда устало смотрел на бету. Отложив планшет, Марсель ощутил, что едва ли может выдержать такой взгляд. В нём нет осуждения, нет непонимания или вины, там теплится лишь утомление и разочарование. — Вовсе нет, — сказал бета, садясь чуть ближе к Энтони и накрывая его ладонь своей.       Юноша не вздрогнул, только едва заметно приподнял брови, разглядывая пальцы Марселя. Конечно, его руки были сильными и тяжёлыми, а кожа плотной, пусть и не шершавой, но ко всему прочему прикосновение было аккуратным и не лишённым нежности. Однако думал Энтони далеко не об этом. Он с каким-то разочарованием смотрел на руку беты, но потом накрыл её в ответ своей, чуть сжимая и улыбаясь. Хотя потом отнял ладонь Марселя, поднимая глаза к нему. Это были спокойные карие глаза, темнее спессартинов. — Признаться, мне очень страшно, — сказал омега, вновь обнимая подушку и опуская глаза к рукам Марселя. — Я не могу сразу отпустить тебя домой после операции, — вздохнул Марсель. — Вы не поняли. Мне не страшно с вами, я боюсь, что не смогу ходить, несмотря на операцию и вашу помощь, — объяснил Энтони. — Да, боль пройдёт, но я сяду в инвалидную коляску. Ладно. Знаю, что всё не настолько плачевно и я просто буду хромать всю жизнь, но сейчас это очень сильно давит. — Энтони. Это хороший хирург. Он помог мне, помог моему брату. Все отрицательные последствия он тебе описал, как и все положительные. Ты сможешь ходить, бегать и даже танцевать. — Танцевать... Марсель, мне нельзя растягивать колено, про балет можно забыть. Я даже для себя не смогу танцевать. — Энтони тяжело выдохнул, закрыв глаза и быстро успокаиваясь. — Я давно с этим смирился, ни к чему сейчас так переживать.       Он помотал головой, стараясь справиться с волнением, и закрыл глаза, но уже через мгновение приоткрыл их, периферическим зрением видя Марселя, а кожей ощущая его объятия. Обострённые чувства взорвались мурашками и какой-то напускной неприязнью, но омега не отодвинулся. Он опустил ладонь на руку беты, лежащую на талии, и чуть дёрнул уголком губ, будто старался обнажить улыбку. — Почему вы это делаете, Марсель? Я же ваш натурщик, а не любовник, — сказал он. — Это чисто по-человечески. Я всего лишь скульптор, ты всего лишь мой натурщик, но это не значит, что я не должен попытаться помочь тебе ещё раз.       Энтони тихо усмехнулся, но глаза закрыл, стараясь не думать ни о чём, а тем более о мотивации беты. За окном всё ещё неистовствовала гроза, изредка ветер ударялся в стекло раскатом грома. От этого клонило в сон. Не сдержавшись, омега уронил голову на плечо Марселя. — Обычно я стараюсь не позволять другим утешать меня, — заговорил он, борясь со сном. — Чужая жалость унижает. — Каждый заслуживает утешения. Жалость лишь снисходительное чувство, а не попытка помочь.       Энтони вновь проронил тихий смешок. — Вы не возражаете, если я немного посплю вот так? — спросил омега. — Я люблю спать в грозу. — Я не против, — ответил Марсель.       Больше они не говорили. Тишина грозы постепенно убаюкивала и бету, хотя он смотрел в окно, думая о многих противоречивых вещах, которые вызывали лёгкую головную боль. Марсель думал и об омеге, который ненадолго перестал доказывать ему и себе, что он сильный. Энтони действительно был сильным, но иначе, чем тот мальчик во снах. Тот омега, казалось бы, был до прекрасного безумия целеустремлённым. Он шёл вперёд, не зная аккуратности к себе, не зная отдыха, а этот оказался неожиданно нежным и живым. Да, ему каждый раз страшно, каждый раз он спорит с собой, но каждый раз берёт себя в руки и делает. Это восхищало, вызывая то ли лёгкую зависть, то ли приятный трепет.       Улыбнувшись, Марсель и сам прикрыл глаза. Он собирался лишь подремать, но гроза принесла и ему приятный, глубокий сон, лишённый сновидений. Теперь они были не нужны: Энтони сам рассказывал свою историю, без утайки и без прикрас.       Однако больше омега не позволял себе ни откровенности, ни слабости, ни объятий с Марселем. Они много времени проводили дома, много говорили, но им обоим казалось, что их разговоры не несут смысла, а не бессмысленными являются лишь наброски, которые делал Марсель, и то он находил их какими-то сухими и невыразительными.       Можно было сказать, что так действует приближающаяся операция. Энтони, конечно, старался не выказывать волнения, но его напряжение и излишняя строгость ясно давали понять, что он удерживает слабую улыбку лишь усилием воли, а говорит с ещё большим трудом. Однако утром, в день операции он был действительно спокоен и эта холодная вальяжность остужала всех, кто встречался с омегой даже взглядом. Слуги неприятно поёживались и спешили скрыться с глаз, когда Марсель, наоборот, не покидал Энтони почти с самого момента пробуждения. Он даже постоял в дверях ванной, пока омега умывался.       Очевидно, Марсель нервничал перед операцией его обожаемой музы.