Северная роза расцвела на юге

— Как это Наполеон направляется к Москве?! Кто это доложил?! — Бесновался Александр, вышагивая широкими шагами кабинет императора и через раз кидая на него взгляд полной ярости. Александр Павлович не виноват в этом, но он единственный кому мог высказаться Петербург. — Это доложили шпионы, Александр Петрович, прошу успокойтесь, — Тихим голосом проговорил император. Он сам был на грани. И смотря на такого яростного омегу, его выдержка медленно угасала. Он уже давно понял, что у Александра есть чувства к Москве. Тяжело было этого не заметить, ведь влюбленные глаза лишь об одном упоминании Михаила, даже от императора не скроешь. Жалко ему было Петербург. К любимому направляется большая опасность в лице французов, а сам ничего сделать не может. Должен сидеть в городе и помалкивать. Сердце наверное разрывается от такого у Александра. — Успокоится?! Д-да как тут успокоишься! К Москве идут войска, а мы ничего делать не будем?! Он же…он же «сердце» России! Мы не можем так поступить! — Запинаясь и дрожащим голосом, Александр кричал на своего теса, размахивая руками из стороны в сторону. Они не могут…не могут так поступить! Как же так? Почему Александр Павлович ничего не предпринимает? Почему не направляет еще подкрепления к Москве? Они не могут его бросить…только не он! Не выдержит Саша если что-то с Михаилом случится. Его душа погибнет, а за ней и он. Он может и понимает, что кидать дополнительные батальоны на охрану Москвы опрометчиво. Но сейчас он не головой думает, а сердцем. — Александр! Москва сейчас под защитой. Пока Смоленск не пал, Москва в безопасности. Мы не можем так рисковать! У Наполеона армия превосходит нашу и вы это прекрасно знаете Александр Петрович. Думаете сейчас головой. Бросив дополнительные полки на оборону, мы можем понести огромные потери, а нам это невыгодно, — Встав со своего кресла, Александр подошел к Петербургу и посмотрел в его серые глаза наполненные болью и отчаянием. В душе что-то дрогнуло, но виду подавать нельзя. Не в том они положении. Война сейчас и чувства надо отбросить. Они только мешают. Поэтому и Питеру стоит их отбросить. Только смотря на эти эмоции на фарфоров лице, так и в голове, произносится " нет, не сможет». Больно он чувствительный, тем более в отношении первопрестольной. — Александр, вы должны понять. Понять, что империя сейчас намного важнее чувств! Михаил все сделает как надо, вы же сами это прекрасно знайте. Вы у него учились и должны прекрасно знать, что он никогда не делает опрометчивых ходов. Последуйте его примеру и успокойтесь. Вы нам нужны с сухой головой и в адекватном состоянии, — Положим руку на чужое плечо и сжав его с большой силой, император издал вздох, и снова посмотрел в серые омуты, что будто покрылись дымкой безразличия. Только вот ладонью мужчина ощущал как в омеге все дрожит и содрогается. Такое невозможно утаить. — Я понимаю, но я не могу принять того факта, что Михаилу мы никак не сможем помочь в случае…беды. Для меня это сродни убийству. Для меня это страшно Александр Павлович. И вы никак меня не сможете переубедить, — Подняв свой подбородок выше и смотря исподлобья на альфу, Александр ощущал как неприятно впиваются ногти в собственную плоть на ладонях и разрывают ее. Сейчас он даже боль не ощущал. Он ощущал ее глубоко внутри себя и то как она разрывает и ломает его на куски, не давая шанса оправится. В глазах мутнеет и лица императора он тоже не видит, безразличны стали его доводы по поводу подкрепления. Не помогут Москве. Не помогут его любви. Он может рассчитывать лишь на себя. Там в городе. — Александр Петрович…пока идут бои под Смоленском, мы не должны делать поспешных выводов. Это опрометчиво. — Я это прекрасно понял. Вы можете мне это более не разъяснять. Но я попрошу лишь об одном. Докладываете мне самому первому о вестях о Москве, — Немного отойдя и сбрасывая с себя чужую ладонь, омега сжал свои руки в крепком замке за спиной и лишь бросил нечитаемый взгляд на мужчину, а сам внутри медленно умирал. Умирал от горечи и от осознания того, что могут сделать с Москвой. В Европе никого не пожалели и тут тоже этого не сделают. Больно чести много будет. Император тоже видно, что поник. Брови сложились к переносице, а сам бедром облокотился о стол. Руки сложил на груди и постукивал указательным пальцем о мундир. Знает ведь, что ощущает Александр. Знает о его чувствах, но только и делает, что молчит. Молчит и продолжает холодно резать его душу без ножа. — Я сделаю как вы просите. Но и я вас попрошу кое-чем. Не высовывайтесь из Петербурга, а лучше работайте с документами в Зимнем. Вы же знаете, что вместе с Наполеоном и Пьер де Сенье с ним. Это для вашей же безопасности. Прислушайтесь и сделайте как я прошу, — Пьер или же Париж. Та еще свинья. Раньше при любой с Петербургом встречей улыбался ему и делал комплименты, практически мурча на французском. Привозил подарки из Франции и каждый раз приглашал к себе в Париж. Мол «Un si beau jeune homme doit absolument voir Paris dans toute sa splendeur! Vous êtes aussi incomparable à Saint-Pétersbourg que ma ville. Même plus beau.», а после целовал тыльную сторону ладони на зависть всем альфам. Только вот Александр умнее чем Пьер думает. Не станет он пресмыкаться и алеть как барышня. Он выше этого. Он верен только своей империи, своей родине и своему народу. Никогда в жизни он не позволит охомутать себя каким-то французом. Даже пусть это и Париж, даже пусть это и завидный альфа. Но никогда не позволит. Тем более сейчас, когда он направляется прямо к Москве. К его любви и явно с недобрыми намерениями. Если бы он знал, что такое будет, при первой же встрече перерезал бы его горло, чтобы он мучался. Только жаль, подонок, сдохнуть не смог бы. Город же, такой же как он. Но в груди клокочет и рычит на этого француза. Ненавистен он ему. Гадкий и двуличный ублюдок. — Хорошо. И я прекрасно знаю, что он с ним, — " Этот гадкий подонок» произносится шепотом, когда Александр спешно покидает кабинет и закрывает дверь с громким хлопком. Голова гудит от ужасных мыслях о скором будущем. Никто не знает как будет. Но хочется верить, что будет все хорошо и французов остановят раньше чем они доберутся до Москвы. Но подсознательно он знает, что такой расклад минимальный. У Наполеона грандиозные планы на первопрестольную. Только о таком думать не хочется. В коридорах раздаются звук чужих сапог, а их обладатель грызет свою губу нещадно, пытаясь утолить ненависть и страх предстоящего. Только это не поможет войскам и его любимому.

Я люблю вас, Михаил Юрьевич. Пожалуйста, держитесь. Только продержитесь!

♣💔♠

Нещадно сильно кольнуло в шее, будто кто-то уколол. Михаил немного сморщился и просунул ладонь в перчатке под военный камзол на шее, оглаживая пальцами место боли. Что произошло? Он же не повредил шею? В помещении воняло сыростью, хотя это даже помещением было трудно назвать. Так, маленькая полусгнившая избушка на краю Москвы в Филях, где проходил военный совет. Его усадили на маленькую табуретку в самом углу избы, чтобы он слушал, но не вмешивался в переговоры. Все-таки его мнение сейчас мало кого волнует, но не приглашать самого Михаила Юрьевича на совет по поводу дальнейшей судьбы Москвы — было бы верхом неуважительности. Он воплощение города и должен знать, что сделают с ним. Вот сейчас закинув ногу на ногу и сцепив одну руку на колене, а второй осторожно касался пальцами шеи в попытках унять пульсирующую боль. Вроде помогало, а вроде нет. Не мог понять. Орущие друг на друга мужчины мешали ему. Только вот сказать им ничего не смеет, все равно его никто не будет слушать. Ему не надо об этом спрашивать, он и сам это прекрасно понимает. Сейчас решается дальнейшая судьба империи и это важнее каких-то слов Михаила Юрьевича. — Да как вы не можете понять! Бросив Москву, мы потеряем наш исторический центр! Нашу историю! Это неминуемо сильно отразится на всей империи и на жителях! А что самим жителям Москвы делать? Куда им податься?! Никакой из ближних городов не сможет принять такое большое количество людей! Мы должны принять бой в Москве, если не тут то мы потеряем не только город, но и всю империю! Я настаиваю на этом! — Хлопнув кулаком по столу Беннигсен грозно посмотрел на генерала, что сидел прямо перед ним. Барклай настаивал на отступлении армии, только большинство людей сидевших в избе больше склонялись к Леонтию, что стоит принять сражение. Согласно угукали и едино смотрели на враждующих генералов. Совсем не вспоминая, а самой Москве в лице мужчины сидевшим в самом углу. От таких высказываний его губы, опаляла ухмылка, а руки сильнее сжимались на грубой ткани. О нем говорят, будто он скотина на продажу на которой торгуются. Кутузов тоже сидел в углу, только в другой стороне. От его окончательного решения все зависело. Сдавать Москву или же нет. Только что-то он долго думает и лишь смотрит на враждующих генералов, прямо как Михаил. — Но прошу вас не забывать о том, что наша армия сейчас находится в шатком положении. И приняв очередной бой, но только в Москве, мы можем лишиться вовсе всей армии. Вы думаете это лучше? Лишившись батальонов, мы будем как беспомощные дети. А тогда к Петербургу у Наполеона будут все шансы пройти без особых усилий. Леонтий Леонтович, лучше мы пожертвуем одним городом чем целой империей, которую мы можем сдать без боя, приняв это сражение в Москве, — Монотонным голосом повествовал Михаил Богданович, сцепив руки на столе и не отрывая взгляда от Беннигсена, что от бушующей ярости покрылся испариной. Оба варианта для Миши были одинаковы плохи. В одном его сдадут французам и один только Бог знает, что с ним сделают, а во втором они примут бой в Москве и исход неизвестен этой бойни. Но если они проиграют то…войска доберутся до Александра и тогда империю не спасти, и Сашу тоже. От такого представления мурашки пробежали по спине, а губы сжались в тонкую полоску. Когда он уже успел понять и смирится со своими чувствами? Сам не заметил этого момента. Смирение пришло без звуков и мыслей. Лишь отголосками в душе теплыми воспоминаниями о Сашеньке. — Но у нас есть шансы на выигрыш! Минимальные, но есть! Да и вообще, Михаил Юрьевич, а что вы об этом думаете? — Повернувшись спросил Леонтий, а за ним и все остальные люди, что безмолвно смотрели на него же. Только генералы знают о том, что он воплощение. Остальные люди в избе даже не подозревают о нем и лишь могут предполагать. Знают только, что он Московский князь и на этом все, а им больше и не повадно знать. Меньше знаешь крепче, спишь. — Я ничего в ваших переговорах не смею решать и выказывать свои мысли. Я готов пожертвовать собой для спасения империи, — «И Санкт-Петербурга» — Чтобы вы не решили, я надеюсь на то, что ваше решение будет правильным, — "Я просто жалок, ведь боюсь, что будет дальше. Я боюсь не своего будущего, а будущего Александра» — Поэтому я предлагаю скорей решить, что будем делать дальше. И отправить незамедлительно решение императору, — «И Александру Петровичу» Все в помещении покорно молчали пока говорил мужчина, только и слышались судорожные вздохи. А когда речь закончилась, все на друг друга переглянулись и стали тихонько перешептываться что-то обдумывая и предпринимая решение. Из угла послышался кашель, а за ним грузный мужчина встал со своего хлипкого табурета и прошел к дубовому столу облокачиваясь на него руками и призывая всех к тишине. Он ничего пока не говорил. Но все прекрасно знали, что сейчас от его слов будет зависеть дальнейшая судьба Москвы, да и в принципе всей империи. — Михаил Богданович верно молвит. Потеряв войска, мы потеряем всякий шанс одолеть Наполеона. Поэтому лучшим решением будет сдать Москву французам. А лучше…поджечь ее, не оставляя ничего вражеским войскам. Чтобы все продовольствия были сожжены, а вместе с ними и амбары, — После этого Михаил Илларионович бросил свой взгляд за плечо, наблюдая за реакцией Первопрестольной. Только Москва не выражал сейчас никаких эмоций, его главная цель это защитить Петербург и всю империю от влияния французов. И он готов на то, что он будет гореть. Не в первый раз же. Выкарабкается. А может…нет, лучше о таком не думать. Взгляд у Миши был безразлично холодный и лишь носок военных сапогов, покачивавшийся из стороны в сторону, выдавая его нервозность. Кутузов прекрасно знал и осознавал, что Михаилу будет ужасно больно. Он знает, что если будет гореть город то и будет сгорать его воплощение. Только жаль он никогда не осознает насколько это ужасно. — Я предлагаю уже выдвигаться обратно в Москву и все подготавливать. А то мы уже засиделись, — Все в помещении одобрительно загудели и в быстром темпе собрали свои вещи разбросанные по скамьям и выдвинулись прочь из избы прямо на свежий воздух. Последним шел сам Московский переступая с ноги на ногу и смотря четко на алеющим последним пламенем горизонт своими небесно-голубыми глазами. Скоро он будет также догорать. Не верится ему, что он снова через это будет проходить. Но ради спасения…он это сделает несомненно. Ради омеги в зимнем дворце, что ждет от него вестей уже какой год подряд. Но Михаил не смеет отправлять письма, стыдно ему от чего-то. Ведь он сбежал от него как плешивый трус без чести. Но сейчас он возвратит все сполна. — Готовы ли вы Михаил Московский на такую жертву? — Тихо шепчет рядом с ним Кутузов, но вопрос так и остается без ответа. Ему не обязательно отвечать. Все и так прекрасно знают, что да, сможет. Ведь это ради империи.

Но никто не знает, что он это делает для спасения Александра Петровича.

♠💔♣

Все подготовления были уже готовы, а люди, что только и ждали когда начнется эвакуация, покинули Москву скорее убегая от приближающейся опасности как можно дальше. Выезжали все. Начиная со знати, заканчивая простыми крестьянами, что со слезами на глазах оставляли свои дома и собрав свои вещи в повозки, покидали город. Та же армия, что была на охране города, заметно обмелела и осталась небольшая группка людей. Потому что дали приказ. Оставлять город и отступать дальше. Вот и военные тоже быстрее покинули город. Единственные кто оставались в городе, это Кутузов, что тоже собирал людей и был готов отправляться. И казаки которым поручили поджигать окрестности Москвы. Не центр конечно, но он тоже будет скоро полыхать. Ведь огонь все поглощает, он безудержный и беспощадный, Миша это прекрасно знает. — Вы точно не покинете с нами город Михаил Юрьевич? Это последний шанс, — Поправляя поводья и пришпоривая коня Кутузов развернулся лицом к Михаилу, ожидая его ответа. Сзади раздавался гомон людей и фырканье лошадей, что обухом бил по сознанию альфы. Он и так сейчас ослаб из-за опустевшего города, так и руки начинает жечь и покалывать. Город поджигают. — Вы знаете мой ответ, — Безразлично сказав и скрепляя руки за спиной, чтобы никто не видел как они начинают краснеть и покрываться крошечными волдырями. Ему несомненно больно. Но позже будет еще хуже, он это знает. Он не покинет своего города и будет стоять на площади до того момента пока сам лично не увидит французов и не плюнет им в лицо. А в особенности Пьеру. Картавый урод. Без слов Кутузов вместе со своим войском, развернулись прочь и цоканье копыт сопровождало их отступление. Шумное и беглое. Они заранее обговорили, что будут скакать через небольшие улицы, чтобы никто их не увидел, иначе поднимется суета, а это им не на руку. Кинув последний взгляд на войска и развернувшись Михаил прошел в глубь площади, ожидая когда появятся французы. Они должны вот-вот прибыть, передавали так казаки. Кожу начинает все больше жечь и покрываться волдырями, что уродливо выглядывали из-под камзола. Еще немного и по ощущениям, очаг боли пойдет выше к шее и лицу. А там уже и от кожи мало, что останется. Так, кровавые куски плоти и сожженная одежда. Никогда Миша не думал, что будет жертвовать собой ради кого-то. Раньше все жертвовали ради него. Но проблема в том, что не он сейчас главный. И он это прекрасно понимает. Но он готов это сделать, гореть ради столицы. Гореть ради него. Него, что сейчас в Петербурге и ждет от него вестей. Ради того, кто его согревал своим теплом в своих фантазиях. Александра и образ его будет сопровождать Михаила в этом испытании. — Qui je vois! Неужели это вы Михаил? — Выплывая из угла, француз насмешливо гогочет и на картавом русском говорит. А за ним и войска выходят в своих синих одеждах, что также язвительно глядят на мужчину. Губы неприятно сжались, а прожженные руки сложились в кулаки за спиной. Как же он ненавидит этого француза. Он без грамма чести, французский урод, что сначала им улыбался и любезностями разбрасывался, а сейчас насмешливо хихикает. — Вам так хочется, подохнуть от наших рук? Не думал, что вы так жалок и немощен бравая первопрестольная, — Шипя и скрепя зубами, Пьер подходит ближе к альфе и пытается подавить своими феромонами, но Миша лишь брезгливо морщит нос от такой вони. Отвратительно. Рука тянется к карману и осторожно, чтобы никто не увидел достает спичку, что как последняя надежда выглядывает из руки. Но пока не время. Надо еще подождать. — Вы думаете, что это реально поможет? Не надейтесь. Мы захватим империю, а вместе с ней и le gentil Alexandre, — На конце мурча на французском, Париж прошептал над ухом Московского. — Такого милого и непоколебимого омегу, я хочу забрать себе. Хочу, чтобы он принадлежал только мне. Как его еще никто не забрал себе? Наверное хранил себя для меня, не находите Михаил? — Ты не посмеешь… — Я? Не посмею? Я уже посмел Москва. Ты сдохнешь и ничего не помешает мне завладеть Петербургом. Он станет моей покорной шлюхой. Et au premier appel, il se mettra à genoux devant moi… — Дико ухмыляясь Пьер с вожделением ждал дальнейшей реакции Михаила, который стоял как вкопанный не шевелясь. Единственное, что выдавало его ярость это потяжелевший феромон и опасно сузившийся зрачки глаз, что смотрели на Парижа исподлобья. Грудь пылает поглощающей ненавистью к этому французу. Он не посмеет. Не посмеет сделать такое с Александром. Не посмеет воплотить это грязные фантазии Пьера в отношении Сашеньки. Только через его труп. Он ради Питера пожертвует собой не колеблясь. Черкает спичка и возгорается пламя, что ласково греет пальцы, будто утешая. Падает крохотное пламя, прямо под ноги Москвы и Парижа, что диким зверем поглощает все вокруг. Горять деревья, горит собор, горит площадь. Все в огне. Париж удивленно отскакивает от горящего Михаила и обомлело пялится не веря. — Ты, что творишь?! — Кричит сквозь стену огня француз на мужчину. А Миша не слышит. Его тело полыхает с головы до пят, а в ушах стоит неприятный звон, а за тем тишина. Похоже он оглох. Лицо покрывается ожогами от подбородка до лба. Он не кричит, лишь молчит и на француза осточертело смотрит. — Я делаю то, что должен, Париж. Саша тебе никогда не достанется, — Осторожная улыбка трогает губы от образа всплывшем в помутненном сознании. Юноша, что заботливо тянет к нему руки и прижимает его главу к себе и что-то судорожно шепчет. Только он не слышит ничего. Более нет. Тело безжалостно горит, ног уже не чувствуется. Их будто вовсе нет. Одежда, что свисающими ошметками падала на землю или же слипалась с горящей кожей и оставляла выгоревшие черные угли. Боль уже практически не ощущается. Чувствуется лишь дикая пульсация во всем теле и неприятное покалывание. Глаза закрываются потому что огонь на лице опасно приближается к глазам. Губы и половина лица уже полностью прожженная до самых мышц, а остатки кожи висели как обрубленные куски мяса с подбородка. С пальцами было то же самое, но там дела обстояли намного хуже. Ни мышц, ни кожу не осталось. Все покрылось темной безобразной коркой, что распространялась дальше к локтям. Француз на это все глядел и думал «Москва дьявол во плоти» ведь терпеть все эти мучения…и даже не мычать от боли от распространяющегося огня по всему телу, было сильно. Он это признает. В рядах армии раздавались крики и поверженные оханья от пылающего огня вокруг них. Трещали здания и деревья, разламывались дома, а Миша от каждого нового сломавшегося дома сгибался и прижимался к земле до того момента пока полностью не упал лицом в каменную щебенку, ощущая как камни впиваются в открытые кровоточащие раны. Реальность пропала. Он ничего не видел и не слышал. Глаза плотно закрыты, а из ушей тонкими струйками течет алая кровь. Сознание теряется и единственное о чем он думает «я все правильно сделал. Сашенька прости меня, если я не выживу, это все ради тебя, родной…» — On va le faire prisonnier? — Раздалось сзади от Наполеона, что также как и Пьер смотрел на горящее тело на котором почти не осталось одежды, а за место нее тело покрылось темной кровавой коркой на спине и почти по всему телу. — Pas besoin, il est mort, — Вторит Пьер императору, что прошел дальше к крепости вместе со своими войсками. А Париж затыкал это шествие, что последний раз кинул взгляд на человека который практически не дышал. Лишь выдавало жизнь в этом теле тихие хрипы доносившийся из чужой глотки. Последний раз усмехнувшись, Париж не удосужился пройти мимо Михаила и прямо так наступил своим грязным сапогом на чужую спину, слыша как под его ногой хрустят чужие кости и отвратительно чавкают раны от изобилья крови. Снизу ничего не раздается. Видимо Московский не переживет этот пожар.

♠💔♣

— Быстрее, быстрее! Сюда! Тут человек! — Кричал мальчишка, что глядел на тело которое было трудно обозначить кто это. — Чего кричишь, Митя? Не видишь, что ли? Сгорел бедолага… — Нет! Он жив! Он точно жив! Грудь движется! — Все кричал мальчик своему напарнику. Они из казаков и искали в окрестностях Москвы живых людей. Вот тоже человек. На вид уже умер, ведь лежит лицом в землю и полностью обгорел…только вот спина с грудью движется. Совсем осторожно. На самой грани…но живой же! — Да неужели? Дай гляну, может знаю…его, — Потормошив тело и одним рывком перевернув человека. Казак с ужасом открыл рот. Он…как вообще он жив с такими повреждениями? Это же немыслимо… Через сбитый ком в горле, мужчина бросил свой взор на прожженную грудь на которой не осталось и грамма кожи, но виднелась серебристая монета. Оторвав ее от тела, мужичок начал судорожно вчитываться в буквы. И его окатило ледяной водой. Это же…это же! — Быстрее зови остальных! Это Московский! Московский князь! Пусть подгоняют повозку! — Судорожно крича со всей силы мужчина глядел на него. А Митя уже смылся быстрее искать других, чтобы помогли везти князя. Его надо срочно в Петербург. Им говорили, если найдут Московского везти, скорей в столицу живым или мертвым, но главное довезти! Повозка не заставила себя долго ждать. Кое-как они загрузили Михаила на сено и быстрее двинулись в столицу. По дороге пытались бинтовать раны, но это и ранами было трудно назвать…ведь от кожи ничего не осталось, а где она и была то весела бесформенной кучей с плоти. Ехали не останавливаясь и не отдыхая, не было времени. Потому что человек, что по ощущениям был на грани смерти не мог ждать. Не мог. Меняли повязки каждые два часа, за это время они полностью пропитывались кровью и выделениями. Одежду, что оборванными и сгоревшими ошметками свисали с тела кое-как оторвали. А та, что была на груди и спине, не смогли. Она будто въелась в плоть и делать с ней махинации в пути, было очень опасно. Въезжая в Петербург, люди, что глазком увидели тело, охали, а кто-то даже падал в обморок от такого зрелища. Император предупрежден о случившемся и то, что Московского они везут, поэтому во дворце уже подготовлена делегация врачей, что будут помогать Михаилу. — Быстрее сюда! Помогите нам! — Кричат люди берущие под руки тело. От любого неправильного движения раны раскрывались все больше, а голова опасно запрокидывалась назад, таким образом открывая ожоги на шее. Люди сновались туда-сюда. Служанки скорей несли тазы воды, а врачи, что с ужасом смотрели на раны, пытались хоть что-нибудь предпринять. Они не разу не видели такого. Человек, что дышит практически с ожогами до самых костей. Плоти на ногах и руках нет, маленькие ошметки имеются, но лишь ближе к туловищу, все площадь была покрыта темной копотью с пожелтевшими сухожильями. Спина и грудь была прожжена со всех сторон и обгоревшая одежда, что склеилась с плотью единым комом и невозможно было разобрать, что человек, а что нет. Шея была покрыта огромными волдырями, а с передней стороны нежная кожа покрылась черными корками с кровавыми прорехами. Врачи били тревогу. Они не знали, что с этим делать и как работать. — Пустите меня! Пустите! — Орал и бесновался Александр, которого не пускали к врачам. Он должен его увидеть! Он должен! Ему сообщили, что привезли Михаила, но его эти черти не пускают! Сказали, что он в ужасающем состоянии и ему не стоит его видеть. Только ему все равно! Главное, что живой. Не выдержав и практически выбив ногой дверь, Саша вбежал в лечебные покои в которых воняло спиртом и кровью. Ему наплевать, что о нем подумают. Он должен его поддержать.

Только он был не готов увидеть такое.

— Нет…нет… — Глаза наполнились влагой, а ноги опасно подогнулись. Он не узнает его. Не узнает свою любовь. Это было…невозможно. Судорожно, Саша подошел к изголовью кровати и упал на колени. Он не слышал криков врачей. Он ничего не слышал. Он слышал звон в ушах и свое судорожное дыхание. Простыни пропитывались кровью, а лицо было до ужаса обезображено. В нем практически было невозможно узнать тех черт лица Михаила, что полюбились Сашеньке. Волосы, что раньше практически доходили до плеч, обгорели и покрыты копотью. Любимые губы, поджаты и полностью обгорели. От подбородка до лба, кожа, что раньше была бела и светла, сейчас опасно слизала и падала на простыни, а за ней являлись мышцы и плоть лица, что покрывалась корками. Запах любимого тоже пропал. Тот мед и корица, что согревали его, пропали. Сознание помутилось еще сильнее. Саша дальше не глядел на тело, он понимал, что там все еще хуже. Намного хуже. Судорожно глотал собственные слезы от боли и от такой картины, что ему явилась. Он не выдержит…не выдержит если врачи ничего не сделают. — Сделайте что-нибудь! — Кричит из-за всех сил на врачей, что обрабатывают ноги…что от них осталось. Другие пытались отодрать куски одежд от плоти, за которыми являлась еще худшее картина. Кости стана, что не были ничем защищены. Саша судорожно протягивает свою ладонь к чужим волосам и касается. Но тут же отдергивает, понимая, что волосы опадают и остаются на его ладони. Он сейчас заревет и лишится чувств полностью. Лекари бегали и судорожно обрабатывали раны, покрывая их все новыми бинтами и мазями. Только все их меняли через короткое время. Перины и простыни тоже. Все становились алые из-за крови. Лицо тоже покрыли бинтами до самой макушки, оставляя лишь прорези для глаз и носа. Саша за всем этим наблюдал и не верил. Не верил, что с его Мишей могло такое случится. Что он мог так пострадать. Александр все это время сидел на коленях и тихо молился, что его любимый выжил. Выжил и поправился. Не отходил не на секунду. Не слышал никого, слышал только осторожные вздохи и выдохи перебинтованного тела, что внушал омеге скромный луч надежды на лучшее будущее. Тихо вздыхал и плакал. Касался своим пальцами, чужой, перебинтованной в попытках ощутить хоть толику действий со стороны. Но все было бестолку. Михаил практически умер и жил будто только благодаря воле Божьей. — Александр Петрович, может вы- — Нет, — Тут же прервал речь лекаря, омега своим хриплым и поникшим голосом, что продолжал глядеть на перебинтованное лицо потухшим взглядом с почти угасшей искоркой надежды. — Вам стоит отдохнуть, я могу вам предложить успокаивающий отвар, — Тихо говорил лекарь, стоя у самой двери и поникшим взглядом глядел на юношу. — Скажите мне…какие повреждения у Михаила, — Проигнорировав предложение, Саша снова коснулся бинтов на ладони и провел по ним пальцем, понимая и видя, что от его действия появилось маленькое пятнышко. Из горла вырвался тихий всхрип. — У него…я прежде не встречал такого. Я удивлен, что он вообще жив. Практически все тело покрыто ожогами доходящих до самых костей. И как минимум два ребра сломаны. Мы не знаем, выживет ли он вообще- — Спасибо. Можете идти, — Из глаз снова хлынули слезы отчаяния. Как же так? Как же? Мишенька…он не может его бросить. Он же обещал! Столько лет не виделись, а вернувшись в зимний, он его снова покинет, но уже навсегда…? Голова опустилась на простынь рядом с чужой, а рука сложилась рядом с туловищем. Саша осторожно выпустил свой феромон, чтобы хоть этим помочь его любви…сказать, что он не один и вместе с ним страдает. В комнате не переставали раздаваться судорожные всхлипы омеги, а из его глаз все больше падали хрусталики слез. Вместе с ним, будто плакала вся империя, оплакивая его горе. Дворец погрузился в траур.

Мишенька, душа моя. Выживи. Пожалуйста выживи! Я без тебя умру!