Северная роза расцвела на юге

Париж был взят. Без ожесточенных боев в городе и без потерь среди мирных горожан. Все прошло до ужаса спокойно и мирно, от чего проходил у некоторых холодок по спине. Так просто сдали город, даже не противясь этому? Но было уже давно понятно, что они проиграли эту войну. Наполеон ничего не смог завоевать, а лишь понес серьезные потери. Так среди бойцов, так и среди своих соратников и генералов, что раньше верили любому его слову. Но сейчас все изменилось. Он сбежал как плешивый трус, что боялся кары от Российской армии и ее союзников. Вернулся в Париж, но никак великий завоеватель, а как бесстыдный врун и наглец, что не побоялся соврать своему народу по поводу армии. Он на всю Францию заявил, что армии больше нет! Пала она! Но жив остался лишь я! Но он жестоко слукавил. Военные были живы, они пытались отбиваться от чужих сабель и пушек, но было все бе столку. Их судьба была ясна как день. Без своего начальника они все помрут как мухи, что и произошло. Горсть людей осталось, что выжила. Они настолько были обезображены, что собственные семьи их не узнали, истошно кричали от ужаса и страха. Пьер де Сенье тоже пал. Единственный человек из начальства, что не побоялся остаться вместе с погибающими людьми. Он упрямо стоял на защите своей и чести Родины. Но жестоко за это поплатился. Отрубленная голова с открытым кровоточащим ртом, говорила красноречивее любых слов. Он тоже умер, как и все обычные люди. Только тела не нашли, оно будто испарилось в траве. Его никто так и не нашел, но голову было решено захоронить. Прямо там, в маленьком пролеске под склонившимися березами, что склоняли свои сучки над обозначающем камнем. «C'est là que pierre de Seigner est tombé au grand combat. Il s'est battu pour son peuple, pour l'honneur de sa patrie.» — Гласило на гладком камне, среди деревьев, что были его щитом и негласной защитой, его покоя. Только никто из бойцов не знал, что мужчина жив. Жив и сразу сбежал в Париж, чтобы зализать свои раны. Он был обескуражен, его честь была подорвана. Никто не должен знать, что он выжил после отрубания головы. Это подорвало бы его секрет, что на самом деле он бессмертный. Генералы сами лично попросили Наполеона сдать русским ключ от города. Им уже надоело терпеть безалаберность их императора. Он не мог постоять за свой народ, не мог ничего предложить чужой армии в виде компромисса. Оставался единственный вариант — это выходить на условия русских. А их условия были просто в своем понимании, как пустой лист бумаги. Подписания договора им было достаточно. Достаточно и они более ничего не просили. А Наполеона вышвырнули за шкирку из Парижа и с его места правителя. Это был не тот человек, что нужен был Франции. — Nos sauveurs arrivent! — Russes Russes! — Nous attendions L'arrivée de votre majesté depuis longtemps! Кричали и аплодировали со всех сторон парижане, кидая цветы и свои головные уборы под копыта коней, либо же выбегая из толпы, чтобы лично вручить букет в руки русскому гвардейцу. Было не протолкнуться. Настолько много народа столпилось на площади для того, чтобы узреть вражескую армию. Многие люди сидели на черепичных крышах домов, а дети сидели на шеях своих родителей охая и тыкая пальцами в этих людей, приезжих из дальних краев. Лошади фырчали и гордо вышагивали вперед ровными и непрерывными колонами. Наездники махали доброжелательно людям и обольстительно им улыбались. Солнце ярко светило, будто тоже радовалось освободителям Франции. Это был миг ликования и господства народа с востока. — Veuillez accepter! C'est pour vous! — Подбежал мальчишка оборванец в одной помятой рубашке и коричневых штанишках к белоснежной кобыле и протянул скромный букетик ромашек, своими крохотными руками с чуть дрожащими пальцами. Волновался бедный. Но все равно хотел сделать приятно. Александр Петрович с осторожностью забрал из чужих рук цветы и притянул их к своему лицу, вдыхая аромат. На губах проскользнула добрая улыбка адресованная мальчику со взлохмаченными волосами. А рука на поводьях сильнее сжалась от наслаждения. Их считали освободителями Европы, а не дикими варварами. — Merci, — Нежно сорвалось с губ, а в глазах отразился благодарственный блеск серебра. Он был польщен этим подарком и обязательно сохранит этот букетик себе, как негласный символ освобождения от гнета Наполеона. Колоны двигались дальше, а возглавлял все это шествие император вместе с генералами многолюдной армии. Александр был в их числе. У него не было высокого звания среди армии, но уже многие признали его, как человек подающий большие надежды в дальнейшем будущем в воинской части. «Великий князь не боится вражеских пушек, ни сабель, что на него направлены! Представляйте? Он смерти в лицо хохочет, а она молчит и ничего не делает!». Молва ходила среди армейских полков. Много кто удивлялся, что младой и пышущий юношеской бойкостью, князь, не получил за несколько месяцев боев, ни одного серьезного повреждения. Разве что последний бой со следом на шее от чужих рук, что хотели его удушить. С повязкой юноша ходил, что покрывала всю его шею. Нежная она у него, и любое к ней прикосновение, приносило неприятный дискомфорт. Что тут говорить о шее! Вся в синяках была, а время от времени он даже терял способность говорить от боли. Вот настолько она была нежна, ходил с ней несколько недель, а после сорвал ее с себя. «Довольно. Не могу больше с ней. Въезжать в столицу буду без нее.» — был его ответ. И ведь правда, въехал без нее несмотря на то, что нечеткие следы еще остались. Пожелтевшие и бесформенные, что расползались по коже виноградными лозами, практически до самого подбородка. Было решено их спрятать под бадлоном. Из-под него ничего не было видно и что-то там разглядеть было практически невозможно. Если только тщательно приглядеться можно было увидеть крошечный пожелтевший след на подбородке. Но на Александра все равно никто не глядел. Ему было важно выйти в свет при всем параде и такой неприятный казус, как след от чужих рук никак его не красил, а даже наоборот. Ему казалось, что с ним он уродлив и слаб. — Александр Петрович! Александр Петрович! Что же вы сзади едите? Подстраивайтесь к нам поближе. Это миг славы и вы должны сиять сейчас! Вы столько всего для армии сделали! Вы с императором должны рядом ехать, а не сзади плестись, — Офицер, что ехал в первой колоне, развернул свою голову и с улыбкой до самых ушей, помахал рукой, приглашая к ним. Александр одобрительно кивнул головой. Ну раз просят значит и правда стоит к Александру Павловичу поближе подъехать. В первых рядах восторженные крики людей, раздавались в голове тысячами барабанами. Каждый хотел прикоснуться к императору. Тянули свои руки и шляпы, чтобы хоть пальцем до коснуться. На это все, Александр Павлович одобрительно улыбался и сильнее выпячивал грудь. Был горд собой и это оправдано, столько всего сделал для Европы. Александр последовал примеру императора и сильнее расправил плечи, а одной рукой поправил свисающие локоны волос назад, чтобы не мешались и не лезли в глаза. Надоело ему, что его курчавые пряди лезут в очи и загораживают обзор. С недавнего времени, он начал зализывать волосы назад, так удобнее. Волосы не пушатся, делая из него непонятного, дикого зверька и лицо становится более взрослым. С простыми причесанными прядями у него лицо кажется более детским и юным. Он это заметил с момента, когда впервые зачесал локоны назад и глянул на себя в зеркало. И правда, будто стал старше и мужественнее, хотя раньше нельзя было так сказать. Маленькая кудрявая прядка, что отрезал Пьер так и не отросла. Александр несколько дней вздыхал и чуть-ли не стенал от такой потери. Его волосы тоже должны регенерировать, но почему-то именно сейчас они отказались восстанавливаться. Именно поэтому в его шелковистых волосах не хватало одной пряди волос. Этого почти не видно из-за того, что она была срезана ближе к затылку, но если дотронуться, можно было ощутить, как одна кудряшка стала заметно короче по размерам, чем все остальные волосы. А как раз-таки с причесанными волосами назад, эту отрезанную прядку не видно. Не торчит хотя-бы, как стебелек в поле. — Александр, а вы пойдете с нами искупаться в Сене? Казаки уже искупались и сказали, что вода отменна и советуют нам тоже! Или вы, как всегда, отдельно? — Хихикающий звук из чужого горла и дружелюбный удар локтем под ребрами Александра, сопроводил его нарушенную тишину. — Да, да! Я тоже испробую заморскую водицу на ощущения. Интересно же! — Прозвучало сзади. Это знакомые офицеры, что между собой щебетали все никак не переставая. Говорливые и очень бойкие. Александр сам не заметил как с ними сговорился. Сидел в лагере никого не трогал и тут вот! Спелись. А ведь и правда интересные мужички были. — Господа… я бы с радостью, но вы же сами прекрасно помните о чем я говорил. — Конечно помним, князь. Но надо же искупаться в реке. Даже если и не с нами, то хотя бы так! В гордом одиночестве! — Среди рядов разнесся грубый хохот мужичков. Смеялись от души, прикрыв глаза и схватившись посильнее ладонями за поводья своего коня. Может и офицерам с этого смехотворно, что великий князь с другими не моется. Мол, стесняется наверное! Хотя чего стыдится не ясно, у всех все одинаковое и между ног тоже. Только альфам это невозможно объяснить. Не объяснить, что его стан и фигура отличается от их. Они более крепкие, покрыты мускулами, что можно разглядеть даже из-под одежды, а он… он более мягкий. Меньше мышц, уже талия, угловатые плечи с выразительными ключицами и его главная боль, мягкий живот, почти бесформенный. Сколько Саша не пытался в себе это изменить, ничего не помогает. Он все также остается мягким. Да, несомненно с постоянной физической активностью в нем проглядываются черты мышц, но это настолько незаметно, что от досады хочется взвыть и вырвать всю эту ненужную ткань у себя внутри. Но жаль, что он так не сможет сделать. Бедра его тоже раздражают. От постоянного нахождения в седле они стали крепче, почти как камень. И по ощущениям будто больше, пальцами трогал кожу и оттягивал. Его никто не видел в такие моменты. В шатер Александра Петровича никто не имел права заходить без его разрешения. Даже сам император. Поэтому Александр остерегался мыться в чьем-то присутствии. Увидят и сразу поймут, а дальше только Бог знает, что будет с ним. Его множество раз приглашали вместе помыться, но каждое предложение отвергал под предлогом " Моюсь исключительно один. Привык так. Сами понимаете.» а после культурную улыбку, выдавал. Он и правда привык, но под реалии армейского лагеря пришлось подстроиться. Придумать собственное время для купания и незаметное возвращение в свою палатку. Мылся ближе к сумеркам, а возвращался обратно в нижней одежде. Тело скрывает и ничего не видно, хотя первые месяцы он очень страшился попасться на этом. Но все обошлось, был не пойман ни разу. Разве, что Александр Павлович единожды его видел готовившегося ко сну, но он сразу вышел, сконфужено и тихо бросая извинения. Петербург не страшился императора. Он знает, что он омега. И он точно не раскроет его секрета. Уговор у них был. Воинственная колонна из людей двигалась все дальше вглубь Парижа. Некоторые со своими полками отделялись от основного потока и двигались по улочкам столицы. Другие же, как его знакомые офицеры направились к Сене, искупаться в воде и охладить собственных коней. Александр и император продолжали вести людей все дальше. Все ближе к главному зданию Парижа. К дворцу, что был сейчас без хозяина. Бесхозный, почти умерший. Но все такой же красивый и величественный в своем шарме. Он был, как чистый участок кожи на сплошь грязной и гниющей плоти. Как ангел, что взошел на грешную землю. Прекрасен. — Александр Петрович, советую вам сейчас пойти отдыхать. Я один буду на переговорах, — Невзначай бросил император, даже не разворачивая свой лик к собеседнику. Подробности не нужны. Он знает, что Александр слушает. — Александр Павлович, я отклоню ваше предложение и явлюсь вместе с вами. Я тоже должен там присутствовать, — Взгляд расслаблен, плечи собраны, а горожане продолжали кричать и что-то щебетать на французском. Саша сейчас не пытался расслышать. — Я настаиваю, или вы ослушаетесь наставлений собственного императора? — Немного развернув голову и смотря боковым зрением, Александр повысил собственный тон. Он знает кто будет на этом собрании. Ненавистный француз Петербургу. Если он его увидит там, то беды не миновать. Случиться что-то плохое. Он это чувствует каждой частичкой своего тела. — Я не в праве вам отказывать, но и вы меня поймите. Я лицо Российской империи. Я столица великой державы, — На собственных губах пробежала мимолетная улыбка. Как же сладко звучало. Столица. Вот его счастье. Будто пряный мед течет по горлу, как когда-то запах Михаила. Но запаха нет, как и самого Миши. Он не знает, как он. Письма задерживают, а другие гласили, что ничего нового. Все также спит, а раны потихоньку заживают. С половины лица сняли бинты. На лике, наконец, кожа заживать начала. — Вы столица, но никто в чужой стране этого не знает. Поэтому будьте добры и отступите. Я настаиваю, — Резким движением руки, император преградил путь дальше Александру. Он не позволит ему дальше двигаться. Быть беде, а такое им не выгодно. Тем более омеге и правда надо отдохнуть. Круги под глазами и вздернутый нос к верху, говорил очень красноречиво о состоянии своего хозяина. Устал, но виду не подаст. Не в его это стиле. Будет упорствовать до самого конца, пока его не ткнут носом в это дело. Но даже так это не примет. — Нет, Александр Павлович, — Бросив леденящий душу взгляд, на мужчину, Петербург осторожно его объехал со стороны и продолжил движение вперед. Его никто не смеет останавливать на пути к своей цели. Даже сам император. Чин выше и власть он имеет над ним полную. Но Александр Петрович видел нынешнего правителя с самого его рождения. Помнит его первые шаги. Первые слова. Помнит, как он еще будучи совсем крохой прижимался к его ногам, ища негласную защиту от всех бедствий. Саша всегда давал ему эту защиту. Всегда помогал и наставлял его на правильный путь. Был добрее и милосерднее любого кто учил маленького принца. Этим омега и нравился маленькому мальчику. Александр Петрович позволит. Разрешит, несмотря на запрет собственной матушки. Был не такой. Был лучшей поддержкой во всех начинаниях. А сейчас этот мальчик вырос в статного мужчину, что вел за собой многотысячную армию. Александр Павлович, может говорить и приказывать все, что угодно Петербургу, но никогда не забудет как с восхищением глядел на этого омегу. Такого доброго и понимающего. Но сейчас не было того юноши. Поменялся он. Стал холоднее, безразличнее. Глядел на всех с отторжением и недоверием. Война его сменила. Любовь припадала жестокий урок верности, что с саднящими чувствами пережил Александр. Доказательства расползлись по его шее, ядовитыми змеями. А сердце изранено продолжает биться и метаться. Надеется на помилование, но его не будет. Не в этой реальности. Его жестко втоптали в землю, рассказали кто он на самом деле. Сказали его предназначение. Но с такой реальностью он мирится не намерен. Он изменит ее. Поменяет ее в плюс к себе. Перед ним любой будет стелиться в обожании и в вечной верности. Но никто не завоевывает и толику его взгляда. Они все жалкие альфы, которым нужна покорная и верная омега. Мерзость и только. Он никогда не будет таким. Пусть только попытаются. Сам император падет перед ним, если попытается. Александр Павлович, смотрит в спину едущего вперед юношу. И тихо вздыхает, цокая языком. Стал продолжением своего учителя. Такой же не подчиняющейся и идущий к своей цели несмотря на преграды. Один лучше другого. Они стоят друг друга. Может из-за этого приглянулись друг другу. Кто знает. Этого альфе познать не дано.

♠💔♣

В зале царила напряженная атмосфера. Люди между собой перешептывались и поправляли душные воротники мундиров. Все ждали начала собрания, но пока некоторые особы не подошли, а другие возмущенно подавали свой голос, спрашивая где они. Но никто не имел ответа на этот вопрос. Поэтому все сидели на своих стульях с придиркой оглядывая своих оппонентов. Это была холодная битва взглядов. Было чувство, что сейчас люди не сдержаться и вцепятся друг другу в глотки, разрывая их. Но ничего не происходило, слышались на улице крики и громкие возгласы в сторону приезжих. Но главные люди Российской державы находились в этом зале и с такой же придиркой оглядывали французов. Император сидел во главе стола, а с правой стороны от него восседал Александр Петрович, что скрестил руки на груди, а ноги положил друг на друга. Он глядел на пустующее место перед собой. Странно. Все должны были уже собраться, но именно этого человека не было. Будто специально опаздывает. Из носа вырвался презрительный фырк, а плечи сильнее напряглись в неприятном чувстве дискомфорта. Что-то было не так. Чутье истошно кричало и разрывалось на части от опасности. Но откуда тут опасность? Никто не мог догадаться о его сущности, да, и те кто знал, что он город единицы. Раскрыть этого тоже никто не мог. Главный секрет, а его вскрывать никому не выгодно. Что же тогда, такое? — Александр Петрович…все хорошо? — Император тихо шепчет и чуть разворачиваясь лицо к омеге. Брови сложенны домиком, а глаза взволновано бегают по лицу. Заметил, что он напряжен, вот и интересуется. Так очевидно было? — Да-да. Все отлично, — Головой согласившись кивнул, а сам все также смотрел перед собой, одной рукой неохотно поправив бадлон на шее. Глаза прищурились от неприятного покалывания на шее. Все также болит, как и раньше. Жалится и висит безусловным клеймом позора. Поставил его никто иной, как Париж. Где он неясно, но главное, что не тут. Прячется шавка, как всегда. — Messieurs, commençons la réunion une fois que tout le monde n'a pas daigné se présenter, — Генерал французских полков, привстал со своего места и поправил документы у себя в руках. В зале разнеслось одобрительное угуканье. А люди сели поудобнее на своих местах, приготовившись слушать. — Nous devons négocier un traité entre l'Empire russe et la France. Il y a quelques défauts qui me semblaient inacceptables. Pas d'objection? — Французская речь звучала, как услада для ушей, но ее посыл был не очень приятен русской стороне стола. Какие могут быть недочеты в их договоре? Все было соблюдено и пожелания были приняты к сведению. Но было интересно услышать, что же было не так. — Parfaitement. Et donc, je crois que- — Désolé, désolé! En retard, à bout de souffle. Excusez-moi, messieurs, — С грохотом и громкими извинениями, в зал влетел мужчина, поправляя на ходу мундир. Все присутствующие на него косо посмотрели и продолжили наблюдать за генералом, что сконфужено пытался снова начать свою речь. Император подле Александра напряженно вздохнул и боковым зрением наблюдал за сменяющими друг друга эмоции на лице юноши. Вот за что он боялся. Вот чего он опасался и хотел не пустить омегу на собрание. Пьер де Сенье на нем будет. И ведь пришел, не струсил. Тем временем альфа, перекинувшись со всеми приветствиями, сел на свое место доброжелательно улыбаясь. Но улыбка эта была обманчива, она скрывала за собой все потаенные чувства, что копились с последней встречи с Александром, что сидел прямо перед ним. Раскрыл глаза и недоброжелательно сверкал очами. Тоже все понял. У Саши поджилки затряслись от злости, а ладони под столом сжались в кулаки. Как? Он же не должен был… Пришло озарение. Вот почему Александр Павлович не хотел его пускать сюда. Из-за Парижа. Знал, что быть катастрофе. Француз перед ним доброжелательную улыбку давит, а руки собраны на столе. А Саша по ощущениям, ощетинился будто, прямо как дикий зверек. Плечи напряглись и спина сгорбилась. Все также смотрел в эти глаза. Этого мерзкого человека. Генерал продолжал свою речь, но ни Саша, ни Пьер ее не слушали. У них был свой разговор, без слов и предложений. Они на друг друга глядели осточертело и убить взглядами хотели. Государь Российской державы в это даже не пытался вмешаться. Просто наблюдал и пытался вслушиваться в разговор о договоре. Но это плохо выходило. У Парижа улыбка опустилась, а собственная ладонь незаметно придвинулась ближе к собственной шее. Подушечки пальцев коснулись кожи и провели по ней, а глаза с диким прищуром глядели на омегу. Александр понял этот жест. По шейке пробежал неприятный холодок, а затем боль. Вспомнил и ощущения чужих рук вернулись. Как они его душили и пытались убить. Ладонь коснулась бадлона в защитном жесте. Тошнота подкатила к горлу, а одна из рук задрожала. Поплохело ему похоже. Толи от злости, толи от отвращения. Понять не может. Знал Пьер, что тут будет этот строптивый омега. По имени его даже звать не хочет. Не такой. Отвратный ему, но поиздеваться над ним хочет. Напомнить и еще большую боль принести от воспоминания былых дней. Припадать ему урок. Все равно он тут бессилен. Никто не знает из присутствующих, что он омега. Конечно, кроме Александра Павловича и его самого. Раскроет себя или нет. Вот, что интересно. Лицо юноши приобрело белесый цвет, а по всему телу распространился неприятный холод. Пальцы в перчатках дрожат, а коленки с хлопнулись под столом. Ему страшно что ли? Не может быть. Он не такой. Он ничего не боится. Его же учили, да, и сам он знает, что боятся никого не нужно, разве, что себя. Какой-то копошение разнеслось под столом, а затем у собственных ног почувствовалась чужая штанина. А затем по голени прошлись армейским носком сапога. В горле застыл ком. Губы задрожали и их сжали в крепкой хватке зубов. Тошнота подкатила к самой глотке. Француз перед ним ухмыляется, а его нога продолжает движение вверх, опасно приближаясь к коленке. Александр чертыхнулся попытавшись отодвинуть стул чуть дальше от стола. Но не получилось. Армейский сапог жестко ткнул прямо в коленку, после чего в ней почувствовался укол боли. Неприятно и мерзко. Плечи потихоньку подрагивали, а по спине ходит леденящий душу холод. Ему плохо. В глазах темнеет. А в чужих горит наслаждение. Его кто-то о чем-то спрашивает, но он не слышит. Он слышит свое бешено бьющейся сердце и звон в ушах. Ботинок продолжает свое движение дальше и доходит до самого бедра, после чего останавливается. Саша дрожит всем телом, а тело отвергая, пытается отодвинуться дальше. Не помогает. — Александр, что с вами? — Слышит омега сквозь пелену от императора. А чужая голова пододвигается ближе к чужой курчавой. Взгляд падает ниже на пояс мундира. Виднеется черная кожа сапога. В зале разносится крик, а Александр его не слышит. Сердце бухает в пятки, а чужая нога сбрасывается с бедра. Холодок пробегает по ногам и они будто дрожа от страха вжимаются в стул. Ему страшно. Мерзко. — Что вы себе позволяете?! — Кричит Александр Павлович на француза, притягивая руками его за грудки. — Вам прошлого раза не хватило?! Да, как вы посмели… — А Париж улыбается. Гаденько так. С зубами и смотрит на омегу, что сжался на стуле. Он сделал, что хотел. Теперь все поняли кто Александр Петрович. Запах выпечки пробился. — Quelle odeur? Qui…- Саша был в трансе. Он ничего не слышал и не видел. Его было мерзко от самого себя. Жалкий и снова ничего не смог предпринять. Немощный зверек, что не может противостоять. Император судорожно по плечу его дергает, пытаясь привести в чувства. Судорожно дышит, а свое Саша не слышит. Он задыхается. Ему плохо. Ему надо бежать. Поднимается на трясущихся ногах, опираясь на огромный стол. Прическа вся лежит неопрятно. Он будто ездил в седле несколько часов, но это ситуация была намного хуже всех возможных. До него…домогались. БожеБожеБожеБоже. Из зала выбегает, громко хлопая дверью. Бежит не зная дороги на выход, видит свет. Бежит на него, но это не оно. Окно это, а может? Нет, ноги переломает. Мысли в голове путаются и не собираются в единый ком. Горит единственная мысль. Бежать. Как можно дальше. Как сил хватит. В родной дом. В родную обитель. К Мишеньке. Миша… В горле разнесся хрип боли, а глаза приобрели стеклянный цвет. Его любимый не поймет. Как так? Омега, что дал себя трогать — Это подстилка. Вот, что крутится в голове, его Миша никогда таким не примет, если прознает. Он откажется от него. Улица обдает лицо Александра свежестью, люди кричат все сильнее увидя статного юношу. Но омега никого не слышал. Стук собственного сердца был его таймером отсчета. Закончится и он кончит тут. Кобыла доброжелательно фыркает, встречая своего хозяина, рада его видеть. Но Саша сейчас на это не обращает внимания, садится верхом и сразу переходит на галоп, сжимая в руках поводья. Париж давит на голову, его тошнит от воспоминаний. От самого себя. Такого мерзкого и доступного. Слезы не падают с его глаз, он плачет внутри. Навзрыд. Как в детстве, но раньше его успокаивали, а сейчас никто не смеет. Не маленький уже. Но как объяснить самому себе, что плакать в такой ситуации можно? Показать свои эмоции и не волноваться. Ему никто не объяснил. Поэтому сейчас он сжирает собственную губу до самой плоти. Ему плохо. Ему больно. Плакать хочется. Но нельзя. Нельзя показать, что он слаб.

♠💔♣

Счет времени утерян. Александр не помнит, когда последний раз останавливался на станциях. Пил, но не ел. Ему хотелось побыстрее доехать до родных земель и он благополучно до них добрался, но не без приключений. На границах спрашивали, кто таков и, что границу переходишь. Приходилось жалобную улыбку давить, да спокойным голосом вещать, «Отставной офицер в российской армии. Вот домой еду, дома ждут дети и муж. Пропустите, пожалуйста, а я вам отплачу сполна.» Платил Александр и правда много. Поэтому все улыбались ему доброжелательно и в руках сжимали мешочек с монетами. Ни у кого не было шанса его не пропустить. Слишком уж, приятен был этот загадочный офицер. В деревни заезжал и покупал у местных крестьян молока и корку хлеба. Не привыкать ему, питаться чем-попало. Организм ему за это спасибо не скажет, но лучше так, чем никак. Деревенские дети радовали глаз, пока трапезничал, сидя на маленькой бочке. Подходили к нему, но шугались любого его действия. Толи взгляд, толи рука дернется, все отпрыгивали от него, как от огня. Саша подозревает из-за чего, барин бьет, наверное. Поэтому бояться. Но интересно же им. Видный человек, мундир дорогой, да и человек, видно, что голубых кровей. Явно не деревенских. Но Саша предпочел оставить свою фамилию в тайне, а то точно люди всполошатся и устроят празднество на всю деревню. А ему этого не надо, все равно проездом. Единственный кто не побоялся к нему подойти это маленькая девочка. Совсем кроха. В нательной рубашке и с блондинистыми волосами. Саша даже ее сначала не заметил, но обратил на нее внимание тогда, когда она пыталась забраться на его коленки совершенно не боясь реакции человека. Ей дети кричали и шептали, что не надо. Но ей было, будто все равно. Упертая и идущего до самого конца. Села на его колени, а Александр из-за удивления застыл на несколько секунд даже, но потом отмер, когда девчушка вжалась в его шею, тычась носом. Запах Саша скрывает. Так почему…? — Вкуфно… — Тихо шепча девочка, обдала шею омеги своим дыханием, а сердце у самого замерло и затрепетало. Неужели это то самое о чем ему говорили? Что к омегам всегда дети тянуться? Саша точно не знает, но одной рукой прижал маленькое тельце к себе, а позже заметил, что она кряхтеть начала. Заснула, малышка. Мать ее позже забрала. Извинялась за это недоразумение, но Саша наоборот был рад, что девочка к нему потянулась. Дети позже его не боялись и спрашивали откуда он. Но это был секрет. Поэтому ответ был един. Странник он и домой возвращается. Все охали и ахали, а другие спрашивали, «что же вы в военной одежке? Неужто воевали? Круто! Я тоже хочу!», но детям не объяснишь всех ужасов тех боев и истошных воплей побежденных. Была бы возможность, Петербург вообще бы не допустил войн, но в их мире это невозможно. Луга через которые Саша проезжал, уже начинали цвести и покрываться травой. Ромашки где-то виднеются, а в других стрекочут кузнечики. Спокойно и умиротворенно. Помнит, как со своим другом детства Костей бегали по таким лугам и пытались поймать мелких жучков, прыгая за ними в траву. Только потом Михаил Юрьевич его отчитывал, бурча, что столице не подобает так себя вести. Но ребенку прикажешь? Ему было интересно абсолютно все. Начиная с самого банального неба, заканчивая философскими вопросами. Он был ребенком, что рвался знать все. А сейчас он вырос. В статного, холодного принца. Хладной нрав, но все такое же доброе сердце, что скрыто под сотнями замков. Никто не имеет от них ключей, но каждый считает своим долгом попытаться, но безрезультатно. На улице смеркается. Солнце уходит за горизонт, а за ним виднеется малиновый закат. На улице чувствуется запах свежести и травы. Перед ним мельница. Старая уже, отжившая свой век, прогнившая и абсолютно не пригодная для работы. Но сносить ее никто не собирается, много воспоминаний с ней. У Саши тем более. Именно в ней маленький Александр еще в начале восемнадцатого века, приготовил вместе со Святогором первый в своей жизни хлеб. Неаккуратный, в некоторых местах подгоревший, но это была самая вкусная булка в его жизни. Он ее ел чуть-ли не со слезами на глазах. Настолько ему было приятно, осознавать, что собственными руками что-то создал. Неумело, но впервые. Святогор тоже был рад, первым достижениям мальчика. Он ему был практически, как сын, только не родной, но все такой же любимый и лилейный. Саша тоже считал Новгорода своим отцом. Конечно, Петра Алексеевича ему никто не заменит, но ту поддержку, что дали ему Василиса со Святогором он никогда не забудет. Хранит бережно в сердце и лелеет. Всегда поддерживали, когда он им жаловался на свою ужасную учесть. Михаил Юрьевич его недолюбливает! Грозно смотрит и очень много отчитывает! Ему казалось тогда, что это самое ужасное, что с ним может происходить. Но оказалось, что это далеко не так. Подъезжает к дряблой мельнице и вдыхает запах сырости и плесени. Рукой осторожно касается и мягко водит по прогнившим доскам, что под его пальцами крошатся. Старушка. Совсем плоха. Кажется, что еще одно неправильное движение и она полностью развалится. Столько воспоминаний в себя хранит и упрямо стоит. Скошенная и уже склонившийся к земле, но такая же родная. Хотел бы Саша вернуться в те времена, когда его не заботили войны и государственные дела. Хотел бы вернуться, когда он впервые в жизни приготовил хлеб и думал с Костей на пару, как не отхватить от учителя упреков за еще одну испорченную накидку. Она же дорогая. На заказ была сшита, а он бегая по полям в очередной раз ее измазал и порвал. Непоседой он был. Таким же остался, только прикрыл это все завесой холодности. Не подобает ему такое поведение, он вырос из этого. Сзади раздается шорох. Кто-то траву подминает и по ней мягко ступает, притаясь. Уши насторожились, а рука потянулась к сабле, беря ее за рукоятку. Кто в такое время шастает? В сумеречное время все по домам сидят и не высовываются. Тем более так далеко от основной деревни. Нос уловил знакомый запах, а грудь от этого затрепетала. Он знает его! Знает! Рука с сабли опустилась, а голова развернулась к источнику звука. Губы расплылись в нежной улыбке. Да, как он мог его спутать! — Кто тут? Покажись! Иначе плохо будет! — Грозный голос мужчины, раздался прямо за спиной Саши. Глаза опасно прищурены, но увидя знакомые и родные серебреные глаза с кудрявой челкой, все сомнения и опасения пропали. Сашка его. — Саша? Неужто ты? — Но Святогор не успел договорить. В его грудь влетел юноша и крепко заключил в свои объятья. Как же он скучал! Сколько не видел! Как же давно все это было! Макушкой омега уткнулся в чужую нательную рубаху. Вырос, но все такой же маленький по сравнению с ним. Из груди вырвался судорожный всхлип, когда чужие руки точно также прижали тело к себе в медвежьи объятья. Вцепились в друг друга, как за последнюю надежду. — Я! Я! Святогор Рюрикович! Я-я скучал…как я вас давно не видел! — Судорожный и рваный голос вырвался из младой груди, а по щекам будто побежали вода. Неужто снова плачет? Не может быть. — Ну-ну Саш, спокойнее. Чего ты? Ты же, вроде, в Париже должен быть? Я не думал… — Его Сашка. Его мальчик. Уже вырос, покоритель Европы, но все также к нему жмется в объятьях прямо, как в детстве. Только подрос чуток, мокрым хлюпающим носом, утыкается в грудную клетку. А раньше ели, как доставал до пояса. Большой ладонью Святогор коснулся, чужих вьющихся волос в немой поддержке. Всегда так его поддерживает. — Я-я…раньше уехал. Император решил остаться, а я ускакал. Не понравилось мне там. — Ну все, все. Уехал и уехал, спокойнее. Чего раскис? Давай тогда домой, что ли. Там и расскажешь о своих приключениях. Василиса, такой щи наварила! Объедение! — Хохоча, мужчина отодвинул от себя чужой стан и мягко посмотрел на чужие слезящийся глазки с краснющим носом. Пытался себя сдерживать Сашка, только слезинка все же упала на щеку. Большой палец, прошелся по ланите и мягко убрал слезинку. А затем, резко схватили за алый нос, водя в зажиме из стороны в сторону. — Ай! — Собственная рука схватилась за пострадавший нос, принимаясь его хаотично гладить. За что?! Он тут душу изводит, чуть ли не плачет, а его… — Ну вот! Все давай, Саш. Время поджимает, — Новгород отошел от юноши и мягко взял за поводья чужую лошадь отводя ее от здания. Даже в Петербург не заезжал? Все вещи на кобыле прицеплены. Удивительно. Почему же так? Тихо бурча и все также держась за нос, Александр вышел на дорогу вместе со своим спутником. Они шли молча, только фырканья животного раздавились, будто тоже говорит. Им предстоит многое обсудить и многое поведать. Но не здесь, дома, где Василиса ждет. Солнце ушло за горизонт, а перед ними было поселение. Все сверкало в лучах огней из домов и слышались голоса. Голоса семей и смех детей. Вот, почему он скучал. В Петербурге такого нет. Там холодно и никого не волнует, что происходит у других людей. Здесь все друг друга знают и помогают как могут. Никто не оставит своего соседа в беде. Знакомый дом радует глаз. Никак не изменился. Разве, что в некоторых местах поменяли доски. Видно время их не пожалело. Из глубины чувствовался запах свежей еды и из живота издался звук урчания, а во рту ощутимо увлажнилось. Как же он давно не ел. Последний год он только и делал, что питался армейской похлебкой, а иногда вообще не ел. Лучше уж не питаться, чем есть сгнивший кусок хлеба. Ему несколько раз предлагали, а он мужественно отказывал. Тошно от него было. Дверь открылась, а внутри было до ужаса тепло. Печку разогрели и что-то готовят. Святогор вошел первый и тихим голосом подозвал свою жену. Из угла показалась Василиса, что вытирала собственные руки о передник, совсем не замечая за спиной мужчины, юношу, что тихо не подавая звука, наблюдал за этой сценой. — Чего так долго? Ты где пропадал? Я уже начала волноваться вообще-то! А если бы не вернулся? Мне где тебя прикажешь искать? — Пыхтя и убирая косу, назад за спину, женщина подошла ближе к собственному мужу, давая себя обнять за талию. — Вась, я… — Ничего лучше не говори! Знаю я тебя. Снова наверное с мужиками в кабак ходили? Знаю, так и было! — Сзади Святогора, раздался тихий смех, который старательно пытались спрятать в кулак, но ничего не выходила и хихикающий звук, выходил из горла. Сколько лет вместе! А все равно! — А кого это, ты там привел? — Василиса, вышла из-за груди мужчины и увидя знакомую фигуру, спрятанную во тьме, задушено вскрикнула и заключила в объятья чуть ли не падая на землю. — Сашка! Сашенька! Ты чего приехал? Ты! Боже мой! — Слов не хватало на то, чтобы описать всю радость этой встречи. Они сжимали друг друга, чуть ли не до хруста в костях, а Саша сложил собственную главу на чужое плечо, мягко улыбаясь. Его родные люди, его и только его. — Вот решил заехать, — Оторвавшись от объятий, Саша взгляд на чужие голубые глаза, что наполнилась хрустальными слезами. Тоже ведь скучала. Тоже вспоминала и жаждала встречи. Помнит его совсем ребенком, что у нее в ногах ходил, а сейчас вон как вымахал. Выше нее стал! Совсем уже взрослый! — Ох, Сашка. Я даже ничего не подготовила! Надо было письмецо хотя бы отправить. А то ты так, неожиданно, что неловко даже, — Василиса, убрала собственную слезку, что сорвалась вниз, а губы все также расплывались в улыбке. Точно также, как и у Саши. — Заходи, располагайся! А я пока на стол накрою. И Алену, возьму! Должна же она с братом познакомится! — Тверь развернулась и уже переходила порог дома, как у Саши сердце затрепетало в непонимании. По спине прошел холодок. Какая еще Алена? — Алена…? — В непонимании переспросил Саша, встав на пороге столбом. Глаза округлились, а пальцы неприятно задрожали. — Саш, мы же тебе писали в письме, что… Или тебе оно не дошло？- В таком же непонимании переспросил Святогор, глядя на Сашу. Они оба сейчас были в замешательстве, а Василиса уже ушла в дальнюю комнату. Видимо забрать эту Алену. — Ох… — Грузная рука мужчины опустилась на чужое напряженное плечо и в утешении провела дальше. — Это долгая история…когда ты отправился на войну, мы тебе отправили письмецо, с радостным известием, что сестра у тебя появилась! Но видимо не дошло, — Глаза омеги округлились еще больше, а губы задрожали в неверии. Он даже не подозревал! А тут такое! Как же так! Что ему делать?! В таком же шоковом состоянии люд зашли внутрь и присели за столом напротив друг друга. Глядели друг на друга и пытались осознать, что сейчас произошло. Да, они просто… — А вот и мы! — Василиса придерживая у себя в руках маленькое тельце, смотрела на присутствующих с большой улыбкой, но заметя какая атмосфера царит в комнате, заметно напряглась, а малютка в руках матери, заугукала тоже не понимая. — А что вы-? — Саша не знал о Алене. — Как? Мы же отправляли письмо… — Оно не дошло, — Последним прошептал Саша, взявшись рукой за собственные курчавые локоны, смотря из-под прикрытых глаз на маленькую девочку, что выпучила на него синюшные глаза, посасывая собственный кулачок. Саша не верится, что у его «родителей» появился отпрыск. Как так. — Ничего страшного! Так лучше значит, на месте узнал все! — Задорно, Тверь подошла к Александру, что все также не отводя взгляда глядел на ребенка, что извивался в руках, будто не хотя идти к чужому человеку. Но кто ее спрашивал? Саша вон, весь побледнел от шока, но руки уверенно тянет хоть и боится до ужаса что-то не так сделать. — Ты ее не бойся, главное. Она ничего не сделает, разве что, капризничать может, но это так. Мелочи, — В Сашину руки вложили девочку. Алена. Такая малышка еще, но вес в руках ощущается внушительно. Может слабость на Сашу накатила, может что-то еще, но крепко ее держит. Светленькая вся, прямо как мама и глаза синюшные, что на него сейчас таращатся. Он на нее, сейчас подобно смотрит и чуть ли рот от шока не открывает. Вот настолько ему не верится. — …? — Маленькая ручка, коснулась чужого носа, пытаясь притянуть чужое лицо к себе. Саша поддается вперед к чужой крошечной голове, а его нос незамедлительно берут в тиски рта. Сосать будто начинают, а омега улыбаться начинает. Милая такая и светлая. Молоком еще так приятно пахнет. Сестра ее названая, как сказали Святогор с Василисой. — Милая такая… — Срывается с губ, а девочка размахивая маленьким руками, тихо захихикала и чуть ли не хрюкая. Видно ей тоже понравился этот человек. Может из-за запаха или еще чего-нибудь, но он тоже ей пошел по нраву. Маленькое солнышко. — Да. Она такая, — Василиса, глядела на эту картину с такой же улыбкой, что и ее муж. Они давно хотели познакомить Сашу с их дочкой, но времени не было. Да и Сашка их, воин, на войну подорвался французам мстить. Вот вернулся неожиданно, хотя должен был быть до сих пор в Париже. — А ты чего вернулся? Ты должен был быть до сих в Париже, разве нет？ — Нет-нет. Я решил вернуться пораньше. Обстоятельства были, — Тихо шепча, не отрывая взгляда от крохи, Саша отвечал, а от воспоминаний неприятный холод прокатил по коже. Мерзко ему от тех действий. Хочется это стереть из памяти. — Ох, а какие если не секрет? Париж по нраву не подошел? — Вопросы сыпались как нескончаемый дождь, а от каждого по сердцу проходили серпом. Ему больно вспоминать в глазах белеет. Помнит тот похотливый взгляд и слова, что резали его душу. С глаза неожиданно срывается слеза, что упала на блондинистую макушку Алены. От неожиданности она дернулась. Блин. — Саш? — Непонимающе спросила Василиса, садясь рядом и наблюдая за хаотично дергающимися плечами, что были увешаны погонами. — Что с тобой? Что там случилось? — Женская рука, коснулась острой скулы. а серебреные глаза были скрыты под челкой, но было понятно, что их обладатель плачет. Святогор тоже подошел ближе к Саше и нависающей горой, стоял за спиной, осторожно касаясь ладонью чужой спины. Саша дернулся от этого прикосновения. Ему страшно. Он ощущает руки чужого человека. Рука отдернулась, а Новгород отошел дальше не тревожа Сашеньку. Что с ним сделали? Почему он его боится? Раньше же не было такого… В сознании всплыла догадка, а к горлу подкатил утробный рык. Его…что же с ним в армии сделали. — Он…о-он… — Со всхлипами, омега пытался выговорить все предложение, но все было тщетно. Ему было страшно это все говорить. Страшно вспоминать и понять, что это все правда. Что это был не сон и никакая не бредень. — Я…ничего не мог сделать… Мне было страшно…М-мне страшно, — Из горла вырвался задушенный всхрип, а тело будто уменьшилось в размерах. Алена тоже жалобно всхлипнула, беря в пример своего брата. По запаху ощущает, что ему страшно. — Сашенька… — Василиса, мягко взяла в объятья юношу, тоже принимаясь плакать. Она поняла, что с ним сделали там. Поняла, что ее малыш пережил. Не надо было ему туда. Но все уже произошло, его… Новгород стоял в стороне и сжимал собственные руки в крепком замке, пытаясь осознать всю боль пережитого его мальчиком. Это был животный страх. Страх того, что сделали с ним.

В доме раздавался тихий плач, а апогеем всего этого были младенческие всхлипы.