Престол для Красной Звезды

      Лес Смерти не был похож ни на что, что Гимель видел раньше. Да, он знал береговую полосу, ходил вглубь на несколько миль, знал, где растут безопасные грибы, а где прячутся хищные лианы. Но в этот раз всё было иначе. Лес не просто жил — он бодрствовал. Каждый шаг здесь был шагом по чьей-то плоти, каждое прикосновение к ветке — вторжением в чужой, древний замысел.       Тропы исчезали у них за спиной, сменяясь новыми. Густая чаща вдруг расступалась, открывая болотистую топь, которая через час превращалась в каменистое плато, поросшее странными синими лианами, чьи листья сворачивались в трубочки при приближении, будто пытались спрятаться. Лес играл с ними, запутывал, испытывал на прочность. И каждый раз, когда Сара думала, что запомнила дорогу, мир вокруг сдвигался, перетасовывая пространство, как колоду карт.       — Он не хочет нас отпускать, — заметил Гимель, когда они в третий раз вышли на одну и ту же поляну. В центре всё так же лежал поваленный ствол, покрытый мхом, и всё так же над ним кружили две крупные, жужжащие мухи, не обращая внимания на людей.       — Он хочет, чтобы мы заплутали и погибли, — поправила Саманта. Её голос, обычно лишённый интонаций, сейчас звучал чуть тише, словно она не хотела, чтобы Лес слышал. — Это разные вещи.       — Для нас — одинаковые, — буркнула Сара, вглядываясь в просвет между деревьями. Её рука лежала на рукояти клинка, и она чувствовала, как оружие пульсирует в такт её сердцу — или, может быть, в такт дыханию Леса.       Хариберт парил над ними, его крылья трепетали от напряжения, создавая едва уловимый ветерок, который шевелил листву. Он был их глазами сверху, и это спасало их не раз. Но сейчас даже его сложные, фасеточные глаза, привыкшие различать движение в самой густой чаще, не могли охватить всё. Лес был слишком плотным, слишком живым.       — Та-а-ам! — пропел он вдруг, и в его голосе мелькнуло облегчение. — Поля-я-яна! Мно-о-ого дере-е-евьев, больши-и-ие ко-о-орни… Мо-о-ожно передохну-у-уть!       Они двинулись в указанном направлении, продираясь сквозь заросли папоротника, чьи листья были острыми, как бритвы. Сара пригнулась, пропуская над головой толстую лиану, и в этот момент лес словно вздохнул — ветер, неожиданно сильный, пронёсся между стволами, заставив листву зашелестеть тысячью голосов.       Поляна и правда выглядела почти гостеприимной. Огромные деревья-исполины обступали её со всех сторон, а их корни, толщиной в человеческий рост, выпирали из земли, образуя естественные укрытия. В центре возвышался особенно могучий ствол — старый, трухлявый, но всё ещё живой, с дуплом, черневшим у самого основания.       Гимель, шедший первым, сделал шаг вперёд, чтобы осмотреть место для привала, и вдруг земля под его ногами провалилась. Не гнилая труха, не мох — сама почва, казавшаяся твёрдой, ушла из-под него с тихим, влажным хлюпаньем. Он исчез в темноте, даже не успев вскрикнуть.       — Гимель! — крикнула Сара и, не раздумывая, прыгнула следом. За ней, беззвучно, как тень, скользнула Саманта. Хариберт, секунду поколебавшись, сложил крылья и нырнул в чёрный провал.       Падение было коротким, но страшным — сквозь слои влажной, живой трухи, которая смягчала удар, но не останавливала. Сара приземлилась на что-то мягкое, пахнущее плесенью и сыростью, и в ту же секунду рядом с глухим стуком рухнул Гимель, а следом, с лёгким шорохом, опустилась Саманта.       — Чтоб тебя… — выдохнул Гимель, поднимаясь и ощупывая ушибленный бок. Его лицо было бледным, на лбу выступила испарина, а по виску текла тонкая струйка крови — задел корень при падении.       Сара огляделась. Они оказались в огромной пещере. Стены были неровными, покрытыми слоем гниющих корней, которые свисали с потолка, как щупальца. Свет исходил от фосфоресцирующих грибов, растущих на стенах, — их бледное, синеватое сияние делало лица мертвенно-бледными, а тени — длинными и неестественными. Пещера уходила вглубь, теряясь во мраке, и оттуда тянуло холодом и запахом старой, забытой смерти.       — Красиво, — заметила Сара, разглядывая светящиеся грибы. — И жутко.       Гимель молча указал на пол, где виднелись глубокие борозды, ведущие в темноту. Крупные, глубокие, они были оставлены кем-то тяжёлым, кто волочил себя по земле, не заботясь о том, чтобы скрыть своё присутствие. — Кто-то здесь живёт. Или что-то. Очень, очень большое.       Они двинулись по следам, чисто из любопытства, стараясь ступать как можно тише. Воздух здесь был спёртым, пахло сыростью, гнилью и ещё чем-то острым, металлическим — запахом крови, которая была пролита здесь давно, но всё ещё не выветрилась. Хариберт летел позади, его крылья были сложены, чтобы не задеть свод, и даже его антенны, обычно такие живые, сейчас прижались к голове, как у испуганного насекомого.       А потом они услышали дыхание. Медленное, глубокое, ритмичное — оно доносилось из темноты, и от каждого выдоха свечение грибов на стенах колебалось. Это не был ветер. Это был вдох и выдох существа, размерами превосходящего всё, что они видели раньше.       А потом — рёв. Не просто громкий звук, а ударная волна, прошедшая сквозь тело, заставившая внутренности сжаться в комок. Низкий, первобытный, полный такой мощи и ярости, что у Сары подкосились ноги. Звук шёл не из горла, не из лёгких — он шёл из самой земли, из тех глубин, где, казалось, не может быть ничего живого. Инстинкты кричали: беги, заройся, умри, только исчезни, только не будь здесь.       — Что это? — прошептал Гимель побелевшими губами. Его руки, сжимавшие молот, дрожали. Он ходил в Лес десятки раз. Но такого не слышал никогда.       — Видимо, то, что тут живёт, — ответила Сара, когда эхо рева стихло, уходя куда-то вниз, в бездну. — И оно недовольно. Наверх. Сейчас же.       Они карабкались обратно, не разбирая пути, движимые одним страхом. Пальцы скользили по гнилой древесине, корни рвали одежду, грибы, сорванные со стен, разбивались о камни, оставляя липкие, фосфоресцирующие пятна. Сара почувствовала, как чья-то рука — Хариберта — схватила её за плечо, помогая вылезти из трещины, и они вывалились наружу, в мир, где был свет, воздух и жизнь.       Они рухнули на мох, хватая ртом воздух, задыхаясь, кашляя. Гимель лежал на спине, глядя в небо, и его лицо было серым, как старая зола.       — Дракон, — выдохнул он, когда смог говорить. — Это был дракон. Я слышал такие истории… Слышал, что они в основном живут на Парящих островах, не думал…       — И он здесь. Где-то рядом. Нам нужно уходить, пока он не нашёл нас, — сказала Сара, поднимаясь. Её ноги дрожали, но она заставила себя встать.       Но Лес не собирался их отпускать. Не успели они перевести дух, как из провала, откуда они только что вылезли, с громким треском ломающегося дерева, выползло оно.       Зелёный дракон. Не исполин из легенд, о которых поют барды, но всё ещё огромный — размером с дом, гибкий и смертоносный. Его чешуя цвета гнилого леса, болотной тины и старого мха сливалась с листвой, делая его почти невидимым, пока он не двигался. Но сейчас он двигался, и каждое его движение было исполнено тяжёлой, неумолимой грации. Глаза его пылали холодным, интеллектуальным зелёным огнём, и в них читалась не просто ярость хищника, а оскорблённое достоинство существа, которое считало себя царём этих мест. Его разбудили. Вломились в его логово. Потревожили его сон. И за это полагалась смерть.       За ним, шныряя между корней, следовали три юрких отпрыска — каждый размером с лошадь, с острыми как бритва когтями и дымящимися ноздрями. Они были меньше, но не менее опасны, и их движения, быстрые и синхронные, выдавали навык охоты, отточенный годами.       — Выводок, — прошептал Гимель, сжимая молот. — Целый выводок. Мы не справимся.       — Справимся, — отрезала Сара, хотя голос её дрогнул. — Или умрём. Третьего не дано.       Дракон шагнул на поляну, и его взгляд, тяжёлый, как камень, упал на них. В этих глазах читалось не просто хищничество. Читалось оскорбление. Это была его территория, его логово, его лес. А они посмели вторгнуться, посмели разбудить его, посмели… быть здесь.       Дракон не стал медлить. Его пасть раскрылась, и поток едкого, зеленоватого газа — хлора, разъедающего всё живое, — хлынул на них широким фронтом. Воздух наполнился запахом кислоты и гнили, и даже деревья вокруг начали чернеть, сворачивать листья, словно пытаясь спрятаться.       — ВВЕРХ! — взревел Хариберт, взмывая в небо так быстро, что его крылья оставили за собой тусклый радужный след.       — В УКРЫТИЕ! — крикнула Саманта, указывая на массивный вывороченный корень, лежащий у края поляны. Его гнилая сердцевина была выедена временем, но наружные слои, пропитанные смолой, могли выдержать удар.       Сара рванулась за ней, толкая перед собой Гимеля. Газ коснулся края её плаща — ткань начала пузыриться и тлеть, распадаясь на глазах. Они упали за корень, кашляя и задыхаясь, и в тот же миг один из дракончиков, проворный и бесстрашный, уже забегал с фланга, пытаясь отрезать путь к отступлению. Его когти, оставляя глубокие борозды в земле, скрежетали по камням, а из пасти, раскрытой в беззвучном рыке, капала слюна, разъедающая мох.       Сара лихорадочно соображала, откидывая остатки тлеющего плаща. Большой опасен газом и когтями. Малые — манёвренны, быстры, их челюсти могут перекусить руку, а хвосты — сломать кости. Но сейчас Лес был против них.       — Хариберт, ослепи большого! — скомандовала она, перекрикивая рёв дракона. — Саманта, займи выводок, не дай им окружить! Гимель, со мной — бьём по ногам, валим!       Хариберт, паривший над полем боя, выпустил не стрелу, а ослепляющую алхимическую гранату из своего арсенала. Стеклянная ампула, наполненная светящейся жидкостью, разорвалась перед мордой дракона с ослепительной вспышкой, такой яркой, что даже Сара, закрывшая глаза, увидела багровые круги под веками. Чудовище взревело, тряся головой, временно дезориентированное, и его следующий выдох газа ушёл в сторону, разъедая ствол дерева, которое рухнуло, подняв тучу пыли.       Саманта стала призраком среди дракончиков. Её психические клинки — мерцающие, полупрозрачные, рождённые из чистой энергии души — не оставляли ран на чешуе, но разрывали саму жизненную силу. Они метались в глаза, перерезали сухожилия на лапах, находили уязвимые места между чешуями. Один из дракончиков, самый крупный, взвизгнул и бросился на неё — его когти полоснули воздух там, где секунду назад была её грудь. Саманта исчезла, материализовавшись на другом конце поляны, но на этот раз на её бесстрастном лице застыла гримаса напряжения. Она прижимала руку к боку, и сквозь пальцы сочилась тёмная, почти чёрная кровь. Царапина. Всего одна. Но глубокая, и края раны уже начали чернеть — яд, попавший в кровь, делал своё дело.       — СЕЙЧАС! — крикнула Сара, и они с Гимелем рванули из-за укрытия, пользуясь тем, что дракон, ослеплённый и растерянный, ещё не восстановил равновесие.       Гимель метнул молот в опорную заднюю лапу дракона. Кристаллическая боевая часть со свистом рассекла воздух и с глухим, влажным стуком вонзилась в сустав. Хруст ломающейся кости прозвучал как выстрел, и дракон, взревев от боли, захромал, его тело накренилось. Но он не упал — его массивный хвост ударил по земле, подняв тучу мха и щебня, и один из камней, острый как нож, рассёк Гимелю плечо. Тот вскрикнул, но устоял, зажав рану рукой, и кровь тут же пропитала рукав, закапала на мох.       Сара не теряла ни секунды. Она сблизилась, уходя от удара хвоста, и её клинок, окутанный зелёным пламенем, искал щель между чешуями на том же суставе, куда уже вонзился молот Гимеля. Она нашла её — тонкую, белёсую полоску, где чешуя была тоньше, — и вонзила меч по самую гарду, почувствовав, как магическое пламя жжёт плоть изнутри, как копоть и кровь брызжут на лицо.       Дракон издал вопль, полный боли и ярости, такой силы, что у Сары заложило уши. Он развернулся, и его хвост, словно гигантский таран, описал дугу. Она попыталась уйти, но удар пришёлся по касательной, и её отбросило, как щепку. В глазах потемнело. Мир закачался, расплываясь багровыми пятнами. Я не чувствую левую руку. Или чувствую слишком сильно — не пойму. Сквозь звон в ушах пробивались крики — Хариберта, Гимеля, чьи-то ещё.       Когда зрение прояснилось, она увидела: дракон, истекая чёрной кровью, отступал к опушке. Три его отпрыска, пошатываясь, жались к его ногам, прикрываясь его телом, как щитом. Один из них — самый крупный — волочил перебитую лапу, оставляя за собой кровавый след. Двое других, оглушённые, мотали головами, пытаясь прийти в себя после атак Саманты. Его глаза, уже не пылающие слепой яростью, а полные отчаяния и холодного, животного расчёта, смотрели на них.       И тогда раздался голос. Не звук, а мысль, вползающая в сознание, грубая и шипящая, как сама змеиная глотка. Она не имела слов, но была понятнее любых слов.       «СТОЙТЕ. ДОСТАТОЧНО.»       Они замерли. Даже Хариберт, готовый выпустить очередную стрелу, опустил лук. Дракон тяжело дышал, пар от его пасти смешивался с дымом от ожогов, а кровь, сочащаяся из ран, капала на мох, оставляя чёрные, дымящиеся пятна.       «ВЫ РАНИЛИ МЕНЯ. МОЁ ЧАДО. НО… ВЫ СИЛЬНЫ. НЕ КАК ОБЫЧНЫЕ ДВУНОГИЕ ВОРЫ.» Мысль-голос был полон горькой уступки, но в нём не было мольбы — только предложение, которое он, царь этого леса, делал тем, кто посмел бросить ему вызов. «ПРЕДЛАГАЮ СДЕЛКУ. ВЫ БЕРЕТЕ МЕНЯ. ЖИВОГО. А ОНИ…» он движением головы указал на выводок, который прижался к нему ещё теснее, «…ОСТАЮТСЯ. ИХ НЕ ТРОГАЮТ. МОЯ ЖИЗНЬ — ЗА ИХ ЖИЗНИ.»       В голове Сары пронеслось: ловушка? Уловка? Хитрость древнего, коварного существа, которое переиграет их, как только они ослабят бдительность? Но в глазах дракона читалась не хитрость. Только голая, животная необходимость сохранить потомство. И что-то ещё — то, что она уже видела в глазах Королевы улья, в глазах матери, готовой на всё.       — А зачем ты нам, ящер? — хрипло спросил Гимель, прижимая руку к раненому плечу. Его лицо было серым, на губах выступила пена — каменный осколок, судя по всему, был отравлен, — но голос оставался твёрдым.       Дракон смотрел на него, и в его взгляде мелькнуло что-то вроде презрения — или, может быть, усталой насмешки над тем, кто не понимает цены того, что ему предлагают.       «Я — ЗНАНИЕ О ЛЕСЕ. Я — СИЛА. ВАШ ГОРОД… ОН ПЛАТИТ ЗА ТАКИХ, КАК Я. ЗА ЖИВЫХ. ПЛАТИТ ОЧЕНЬ МНОГО. ВЫ МОЖЕТЕ ПРОДАТЬ МЕНЯ. А ОНИ… ОНИ БУДУТ ЖИТЬ.»       Гимель резко обернулся к Саре, и в его глазах, сквозь боль и усталость, загорелся азарт. Не жадность — расчёт. Жёсткий, циничный расчёт человека, который знает цену вещам и не собирается умирать за идеалы, которых у него нет.       — Он прав. В Сибрайте, на чёрном рынке или у того же Графа… За живого, разумного дракона — награда целого состояния! Контракт, охрана, демонстрация могущества… — Он выдохнул, сжимая молот, и его голос сорвался на хрип. — Дело!       Сара смотрела на дракона, на его раны, на трёх испуганных отпрысков, жавшихся к его ногам. Они были ещё маленькими — их чешуя не успела затвердеть, а когти не отточились до смертоносной остроты. Один из них, самый мелкий, тихонько скулил, уткнувшись мордой в бок матери, и этот звук, тонкий и жалобный, резанул по сердцу.       Королева улья. Она тоже была готова на всё ради своих. Инстинкт? Расчёт? Неважно. Гимель видел выгоду. Она видела… возможность. Живой дракон — это не просто награда. Это козырь. Это ответы, которые можно выбить или выменять. Это власть, которую можно получить, не проливая крови.       — Контроль? — коротко бросила она, глядя в умные, полные боли глаза чудовища. Её голос был ровным, но внутри всё дрожало.       «МОЕ СЛОВО. ВОЛШЕБНЫЙ ДОГОВОР. Я ПОЙДУ. ОНИ… СВОБОДНЫ.»       Сара перевела взгляд на Саманту. Та молча кивнула — едва заметное движение, но в её бесстрастных глазах мелькнуло что-то, похожее на одобрение. Но Саманта всё ещё прижимала руку к ране, и сквозь пальцы продолжала сочиться кровь — медленно, но непрерывно. Яд действовал.       Хариберт приземлился, его крылья нервно подрагивали, а антенны, обычно такие живые, прижались к голове. Он смотрел на дракона, и в его глазах, сложных, фасеточных, отражалась не жадность, а… сочувствие.       — Сю-ю-юрп-п-приз… — прошептал он, и в его голосе не было обычной певучести. — Рискова-а-анно… Но… эпи-и-ично! Дра-а-акон в цепя-а-ах! Кто бы мог по-о-одумать!       — Хорошо, — сказала Сара, поднимаясь и чувствуя, как в груди разливается странное тепло — смесь адреналина и… надежды. Левая рука всё ещё онемела после удара, и она подозревала, что там трещина в ребре. «Потом. Всё потом.» Она подошла к дракону, остановившись в трёх шагах от его дымящейся пасти. — Договор. Ты — с нами. Они — уходят. Попробуешь предать — умрёшь раньше, чем успеешь подумать. Понятно?       Дракон медленно, будто каждый мускул стоил невероятных усилий, склонил голову. Его глаза, огромные, зелёные, с вертикальными зрачками, встретились с её золотыми глазами, и в этом взгляде не было ни покорности, ни хитрости. Только усталое, выжженное согласие.       «ПОНЯТНО.»       Он развернулся, подзывая выводок тихим, гортанным звуком. Дракончики, секунду поколебавшись, подбежали к нему, ткнулись мордами в его бока, лизнули кровоточащие раны. Самый мелкий, тот, что скулил, вдруг поднял голову и посмотрел на Сару. В его глазах, ещё не успевших налиться холодным огнём взрослого, было что-то, похожее на благодарность. Или на прощание.       — Уходите, — сказала Сара, и её голос дрогнул. — Быстро. Пока я не передумала.       Дракон издал низкий, вибрирующий звук, и выводок, словно по команде, рванул в чащу, исчезая между стволами. Ещё секунда — и их не стало. Только шелест листвы да сломанные ветки напоминали о том, что они были здесь.       Дракон остался. Он стоял, тяжело дыша, и смотрел на неё. Его глаза, лишённые ярости, теперь казались почти человеческими.       — Идём, — сказала Сара, отворачиваясь. — У нас мало времени. Лес не прощает тех, кто уводит его детей.       Она шагнула вперёд, и за ней, хромая и спотыкаясь, двинулись остальные. Гимель, зажимая плечо и тихо матерясь сквозь зубы. Саманта, прижимающая ладонь к ране на боку. Хариберт, на ходу достающий пузырьки с противоядием — универсальным, слабым, но лучше, чем ничего. А позади, медленно и тяжело, словно тащил на себе весь свой лес, плёлся пленённый дракон. Его крылья, когда-то гордо расправленные, теперь волочились по земле, оставляя широкие борозды в мху. Но он шёл.       Сара смотрела вперёд, не оборачиваясь. Слово есть слово, даже если ты — дракон. Даже если ты — я.       В груди, там, где раньше пульсировала только холодная пустота, теперь билось что-то ещё. Не тепло. Не надежда. Скорее — предчувствие. Тяжёлое, давящее, но странно знакомое.       Я не знаю, что ждёт нас в Сибрайте — награда или эшафот. Но одно знаю точно: этот дракон — не просто товар. Это ключ. Ключ к той горе, что чернеет в центре острова. Ключ к Лунному Змею. Ключ к моей памяти.       И она не позволит никому отнять его.