Пламенный полумесяц

      Белоснежные хлопья снега медленно пикировали в воздухе, с невероятной неповоротливостью опускаясь на снежные барханы. В их полете не было ни намёка на кротость или покорность: снежинки безраздельно завладели всем миром, полноправно и со всей властностью располагаясь на голых ветках, редкой земли, выглядывающей из-под своего безупречного одеяла и иных породах. Холодный воздух, который витал среди деревьев, безжалостно давил на лёгкие, и казалось мог изрезать своими ледяными порывами. На горе Сагири сама природа неустанно напоминала, кто здесь действительно являлся хозяином. Люди предпочитали обходить её стороной, ведь что воздух, что дикие животные — всё было донельзя неприкаянным. Воля людей не могла сломить волю хаотичной природы, которая оказалась на порядок сильнее. Сколько бы человек не бросал вызов самому бытию, он всегда проигрывал в неравной битве. Нет спасения от мороза и льда, как бы отчаянно обычный смертный не желал обратного. В тишине склона горы затаилась молчаливая угроза, которая однако нисколько не пугала одинокого и молодого мальчика. Он вслушивался в этот лес, но, как бы ни старался, слышал только собственный бешеный стук сердца. Однако нюх, обостренный до предела, доносил ему и предупреждал об опасности в самый последний момент.       Парень успевал отклоняться от падающих на него предметов: колющих ножей, смертоносных луков, стремящихся насквозь пройти через его череп. Опасности поджидали на каждом шагу, в каждой ямке или в каждом казалось бы обычном снежном сугробе. Как бы сильно он ни мчался к концу: всегда его что-то на секунду или на две останавливало. Препятствия, которых было бессчетное количество, устремлялись в него, словно он был для них каким-то маяком. Но не только они пытались его остановить: снежные хлопья, так и липнувшие к нему, застилали видимость и мешали, ужасно мешали продвигаться дальше. Мальчик только и успевал, что время от времени стирать мокрый снег с лица быстрыми движениями рук. Он не мог подолгу держать очи закрытыми. Снег прилипал к одежде, рукам и ногам, пропитываясь в них и оставляя влажные разводы. Несмотря на жар, поднявшийся во всём теле с нагрузкой, Танджиро всё равно ощущал мерзлоту и озноб. Пот стекал по лбе вместе с водой, смешиваясь в непонятную субстанцию. Всё сущее слилось в один нечёткий и безликий белый пейзаж, в котором, как огоньки на небе, мерцали стволы обнаженных деревьев, руки-ветки которых неизменно возносили молитвы загрустившему небу. В воздухе висела почти беспрекословная тишина, нарушаемая свистящими шквальными ветрами. Иногда приходило ощущение, что и ветер, и раздетые деревья без устали следили за парнем, но при этом оставались полностью безучастными.       Танджиро Камадо не в первый раз уже бежал сломя голову вниз, задыхаясь от разряженной атмосферы, царившей на горе. И не в первый раз ему приходилось уворачиваться от грозных клинков, в некоторых местах прорезающих одежду; прыгать, чтобы бревно не въехало ему на скорости в грудь; подгибаться практически к земле, макав лицо в холод, чтобы только не попасть под обстрел из стрел. Испытания Урокодаки были жестокими, но справедливыми. Они подготавливали его к той жизни, к той цели, что он избрал, когда только пришёл к нему. Мир был жесток к тем, кто не мог себя защитить. И Танджиро понимал, что если не пройдёт этот путь, не завершит начатое обучение, то никогда не сможет стать полноправным хозяином своей судьбы. Он желал защищать, а не прятаться в тени и ночи, как демоны, или сотрясаться от страха, не в силах себе помочь. Танджиро не желал быть жертвой, он искренне хотел помогать людям и быть охотником, который сможет защищать. Почувствовав в себе прилив уверенности и бодрости, Камадо припустил ещё пуще прежнего, уклоняясь от летящей порции новых опасностей. Они изрезали в кровь его руки, хаори, на котором остались яркие кровавые следы, а также и ноги, что полыхали в последние несколько часов от пульсирующей боли.       Темнело. Хоть это было и не заметно неопытному глазу, но вечер неукоснительно спускался и накрывал гору Сагири плотным и чернеющим одеялом. Полотно ложилось на снежные горки и деревья почти с трогательным смирением. Несмотря на опасность, спокойствие потихоньку завладевало атмосферой и ослепляло бдительность своими лживыми лапами. Так и Танджиро, бежавший стремглав, не заметил замаскированного врага, притаившегося в чаще. Только в последнее мгновение он ощутил и увидел приближение очередного мощного бревна. Но в этот раз, несмотря на свои инстинкты и умения, не смог отойти в сторону. Бревно врезалось в его грудь и оттолкнуло на несколько метров с такой силой, что из него вырвался сдавленный и громкий хрип. Всё тело взорвалось болью, и, кажется, он явственно услышал хруст своих же костей.       Бревно с силой врезало Танджиро в ствол дерева и куда-то пропало из видимости. Спину застынуло в агонии, позвоночник, казалось, треснул от силы удара. Из глаз вытекли неожиданный слёзы, а с губ мелкой струйкой вытекла алая кровь. Камадо попытался восстановить дыхание, но легкие в мгновении отозвались колким ударом. Парень попробовал пошевелиться, но тело не слушалось. Бревно чрезвычайно сильно в него влетело, лишая даже элементарной возможности подвигать пальцами. Решив слегка успокоиться и дать себе короткую передышку, Танджиро отклонил голову и взглядом нашёл бескрайнее небо. Его тело тонуло в снегах, обмерзая и синея от соприкосновения со льдом. Снежки продолжали кусать щёки, заставляя кожу покрываться краснотой.       Камадо дал себе время и хотел было уже подняться, но тело вновь отказало и запротестовало. Мышцы, чуть остывшие, полностью размякли, как хлеб, который промочили водой. Он опирался больной спиной о дерево и упорно продолжал пытаться, однако с каждой попыткой проваливался всё сильнее. Танджиро окутала на несколько секунд паника — он не мог вот так позволить себе умереть от обморожения. В этой глуши даже помощь могла не прийти вовремя. Вокруг него пустыня, и населяли её только деревья, небо и сугробы. Напрягая каждый мускул и единовременно клеточку тела, парень всё же заставил себя подняться, но, испытав счастье от сделанного, снова повалился обратно на место, не удержав равновесия. Его сковал подбирающийся к сознанию ужас. Если он останется здесь на ещё немного, то грозит получить себе серьезное обморожение конечностей. Танджиро задвигался, облипая снежными хлопьями. Глаза мутило, а адская боль в мышцах и костях только набирала обороты. Приближалось странное и легкое состояние, в которое его начало клонить со временем. Сон во льдах был смертелен, ведь температура тела опуститься до минимума: кровь перестанет течь в жилах, да и сам организм окончательно закоченеет. Камадо хватался за всё, что только лезло на ум: за сестер и за своих братьев, за родителей, господина Томиоку и учителя Урокодаки. Воспоминания о людях, что было ему дороги, ценны позволяли держаться в этом морозе, не давая глазам бесповоротно закрыться.       Несмотря на то, что все чувства у него покрылись тонким слоем льда, он всё же мог учуять запах. Где-то в стороне показался странный и совершенно необычный аромат, который он никогда ранее не ощущал. Вначале он вообще никак на него не обратил внимание: запах то пропадал, то вновь появился, словно был призрачным и невесомым, как воздух. Танджиро напрягся, пытаясь вновь поймать его, и удивился — пахло животным и в то же время — это не было оно. Аромат доносил до него запах остывшего пламени, замёрзшего солнца, которое хоть и светило, но перестало в полном смысле этого слова греть. В метели после появился почти неразличимый силуэт, но он мало чем напоминал учителя Урокодаки. Силуэт направлялся прямиком к молодому человеку.       Танджиро заострил всё свое внимание на нём, пытаясь держать себя в сознании. Он хотел крикнуть, чтобы этот неизвестный был поосторожнее: повсюду ведь были расставлены ловушки. Вот только как бы он ни старался воспроизвести звуки, горло словно кто-то стянул жуткой саднящей болью. Выходило только кряхтение и утопающий в тишине крик. Вдруг что-то явственно заскрипело, видимо, сработала очередная ловушка, спрятанная в снежных лоскутах. Танджиро испугался за неопознанное лицо, хотел было хоть как-то сказать ему не приближаться к нему. Но было уже поздно. Следующее бревно летело прямо на… странного человека со спины. Однако, к большому удивлению Танджиро, человек юрко увернулся, и бревно проследовало своим путём дальше. Камадо обрадовался, что с человеком всё хорошо, но не отпускал волнение — на пути были припрятаны ещё ловушки.       Прикрыв глаза всего на мгновение, парень и не заметил, как неизвестный приблизился к нему. Раскрыв очи, Танджиро вдруг понял, что его на несколько минут вырубило. Однако перед новым забвением он успел хорошо разглядеть того, кто за ним пришёл. Это явно была не смерть. В алом утепленном кимоно, которое резко контрастировало со всей белесой однообразностью, стояла девушка с янтарными глазами и животными ушами, похожими на лисьи. Длинные волосы были заплетены в тугой хвост. На щеке у неё темнел шрам, который мальчик не смог получше разглядеть. Она выглядела подобно лесному духу, да и ощущал примерно также, хотя в своей жизни Камадо никогда не встречал духов. Девушка приблизилась к нему, шурша своими высокими сапогами, не дающими ногам промокнуть. Опустилась на корточки, чуть не столкнувшись с землёй. Танджиро вновь подумал о солнце, когда лицо девушки обрело ясные очертания. От неё чувствовалось пламя… но оно уже было практически потухшим. Смотрела на него с нежной скорбью, на губах не появилось ни тени улыбки. Они словно вообще не умело улыбаться.       — Бедная маленькая пташка, — проговорила со скорбью девушка, смотря в глаза Танджиро почти с ледяным равнодушием. — Наверное, тебе было больно падать с небес на землю.       Камадо дослушал её до конца, но всё же не смог заставить себя удержаться ещё хотя бы на миг в сознании. Он оставил свою жизнь и себя в этих девичьих руках. И всё же перед отключкой слова незнакомки достигли его сердца. В Танджиро вдруг пронеслась мысль, что фраза, сказанная девушкой, относилась не только к нему, но и к ней самой.

***

      Очнувшись, первым, что почувствовал парень, был странный запах, словно кто-то что-то недавно сжигал. Так сильно пахло гарью, что он чихнул, раскрыв глаза и чуть подавшись вперёд. Боль в грудной клетке в тотчас напомнила о себе, поэтому парню пришлось вернуться обратно в лежачее положение.       Он моргнул, скидывая с век остатки сна, и начал оглядываться, обнаружив на себе мягкое одеяло и приятную теплую кровать, в которой утопало его тело. Она была маленькой, но удобной, несмотря на то, что была построена буквально из древесины. Танджиро никак не мог понять, где он и как здесь оказался. Место показалось ему очень уютным, но настолько необычным, что несколько мгновений Камадо даже думал, что ещё сон не до конца сошёл. Это не было похоже на комнату или какое-либо известное ему помещение. Здесь всё обстояло не так, как в иных зданиях или домах. Парню ещё никогда не приходилось видеть настолько странные потолки, похожие на луковицы и уходящие куда-то ввысь. Они сливались со стенами не только тоном, но и строением, и действительно мало чем напоминали городские и деревенские.       Ещё страннее выглядело наполнение этого «помещения», которое хоть и было минималистичным, но всё же занимательным. Маленький столик посередине стоял с несколькими маленькими стульчиками. Рядом находились какие-то несуразные шкафчики, от которых воняло плесенью и сыростью. На них вразнобой лежали какие-то травы, овощи и немного тухнущие фрукты. Всё пребывало в праздном хаосе, некоторые приборы были разбросаны в разные стороны — ножи, для которых было отдельное место, покоились воткнутыми в дощечку для готовки, а миски нагромождались друг на друге. Около единственного окошка с застарелой дверцей, которая гнулась от ветра и мороза, и издавала свистящие звуки, находился крошечный котелок, в котором что-то булькало и от которого поднимался пар. Комната действительно напоминала больше сарай, однако, приглядевшись повнимательнее, Танджиро обнаружил, что она походила на своеобразную лачужку. У него трепеталась мысль, что он попал во внутренность дерева, из которого только убрали всю древесину и оставили только оболочку. Здесь было темновато, однако трепыхающаяся свеча на столе и тусклый бледный свет из оконца развеивали мрачность, обитающую в этом скромном домишке практически повсеместно.       Он приподнялся и глянул на девушку, которая что-то разрезала на столе, ловко орудуя ножом. Она молчаливо постукивала по ещё одной дощечке, ни разу на него не обернувшись, словно его здесь и не было. Он протёр глаза, но тем не менее вид никак не поменялся, что свидетельствовало о том, что у него и правда со зрением всё было нормально: у этой незнакомки действительно на макушке оказались лисьи уши. Она ими иногда дергала в разные стороны, а иногда они зависали и не двигались, цепенея. Волосы её струились по телу, не заплетенные ни в какую прическу, которая сейчас была на слуху у дам. Девушка так и не переоделась, оставаясь в своем чудесном красном кимоно. Танджиро принюхался к ней, пытаясь понять, уловить тот аромат, который поймал тогда в снегах. И запах достиг ноздрей, тут же заставив его сморщиться. Однако через мгновение он вдруг пропал, и пространство вдруг затянуло прежним ароматом сырости и гари. Призрачный животный смрад словно выветрился и исчез, как только он его обнаружил. Девушка вдруг перестала что-то нарезать, чуть склонив голову в его сторону. Она положила на доску нож, а после повернулась к нему.       Наконец-то Камадо смог рассмотреть её получше. На вид ей было столько же лет, сколько и Томиоке Гию. В золотисто-карих глазах сначала ничего не изменилось: какая-то невыразимая печаль приглушала их яркий цвет. Потом она всё же им заинтересовалась, а потому внимательнее взглянула, но без особого удовольствия, прежняя скорбь не исчезла, а лишь усилилась. Он никогда не видел столь необычно изящных девушек в округе. У неё была ровная осанка, приятные черты лица, взгляд на которые приносил лишь одну теплоту в душу, и слегка бледноватая кожа. Вот только черные полосы, кандзи, трансформирующиеся в зловещее число «три», были здесь не нужны и смотрелись очень неестественно. Кто-то словно специально изуродовал её щеку, оставив на ней глубокие и черные шрамы. Он никогда не видел настолько же прекрасной, насколько несчастной дамы. На губах до сих пор не было ни тени улыбки, и его пробуждение нисколько не взволновало эту особу. Она не выказывала ни одного чувства, которое он мог обнаружить своим нюхом. В ней их просто не нашлось. Девушка медленно подошла к нему, утащив за собой стульчик. На её пальцах он увидел длинные острые ногти, которые смотрелись даже несколько опасно. Однако Танджиро не почувствовал ничего плохого в её движениях, как и не ощущал прямой угрозы его жизни.       Незнакомка поставила стул напротив кровати и уселась на него, поднимая ровный взгляд на мальчика. Она ещё некоторое время молчала, а после наконец шевельнула белесыми губами:       — Вижу, ты очнулся, — сделала вывод девушка, проводя по нему сканирующим взглядом. От этого ему стало немного не по себе.       — Спасибо вам! — Тут же расплылся в благодарностях мальчик, склоняя голову и чуть подаваясь вперёд. — Если бы не вы, то я бы замёрз в снегах.       — Я видела ловушки… —Незнакомка с ушками полностью проигнорировала его благодарность, положив ногу на ногу и в какой-то скучающей манере зевнув. Девушка уперла в него внимательный взгляд золотых очей, блеснувших в свете свечи. Они действительно казались какими-то внеземными. Да и сама она выглядела, словно не от мира сего. — Кажется, у здешнего тенгу появился новый ученик.       — Вы про учителя Урокодаки? — спросил он, на что получил еле заметный кивок. Парень немного оживился. — Вы знакомы с ним?       — Нет, — отрицательно молвила девушка, дернув ушами в сторону. — Я предпочитаю не общаться с людьми.       Танджиро почувствовал себя несколько неловко, стыдливо бросил взгляд на одеяла. Он не знал, как продолжать диалог с этой странной девушкой. Она была чрезвычайно неразговорчива и нелюдима, а потому не представлял, какими ещё доступными способами её вытянуть на разговор.       — Значит, вы живете здесь совершенно одни? — поинтересовался всё-таки парень, немного загрустив. Вероятно, этой даме очень одиноко жить в такой глуши, так ещё и в одиночестве. Ему никогда не приходилось возвращаться домой, в котором никого не было. Всегда кто-то ждал его там, в тепле и уюте, даря ему самую искреннюю улыбку, ради которой он мог покорить любую гору и степь. А кто ждал эту незнакомку? Только одинокая свеча и окоченевшие овощи?       — Да, — подтвердила его опасения. — Мне претит чьё-либо общество. И тебе бы я посоветовала, как метель стихнет, уходить к своему наставнику. Мой дом не предусмотрен для того, чтобы вместить больше одного человека.       — Не переживайте, я не навлеку на вас много бед. — Покуда ветер принялся рокотать за окном, Танджиро вновь осмотрел помещение, в котором очутился. Он пытался огибать взглядом хозяйку дома, но всё же ненароком на неё заглядывался. Больше всего его в виде девушки смущали ушки. Таких у людей он никогда не видел…       — Ты можешь задать вопрос, если у тебя он есть, — нарочито терпимо произнесла незнакомка, скрестив руки на груди. Она, естественно, заметила его не сбавляющий оборотов интерес к её наружности.       — Просто… мне ещё никогда не приходилось видеть девушку с лисьими ушами. — Танджиро спохватился, качая головой и мысленно угнетая себя за дерзость. Он повел себя очень невежливо, так и ещё затронул, наверное, щепетильную тему. Вдруг именно из-за этих ушей дама предпочитала избегать людское общество. — Простите, если мои слова прозвучали невежливо.       — Странный ты мальчик, — протянула девушка, прикрыв глаза на несколько мгновений. — Обычно люди не беспокоятся о том, что выходит у них из рта. — А потом раскрыла их, глядя куда-то в пространство. — Но, пожалуй, тебе отвечу: видишь ли моя порода — вымерший вид. Я наполовину кицунэ, наполовину человек.       — Прямо, как из легенд, — прошептал он.       — Так и есть, — кивнула, но с некоторой неохотой. Девушка смахнула часть волос вперёд и начала их почёсывать острыми когтями. — Всё, что осталось, — это одни только легенды да суеверия.       — Но есть же вы?..       — Я пережиток прошлого, который только чудом уцелел, — неоднозначно ответила и слегка раздражилась девушка, кидая на него немного хмурый взгляд.       Кажется, и эта тема весьма скоро сошла на нет. Камадо впервые в жизни поставили в тупик, хотя обычно он с любым человеком мог найти общий язык. И всё же ему в голову пришла внезапная мысль, которую парень в мгновение решил выведать у девушки, пока та ещё была настроена отвечать на вопросы.       — Вы сказали, что не любите общаться с местными. — неуверенно уточнил молодой человек, взглядом пересекаясь с ней. Девушка кивнула. — Почему вы решили… говорить со мной? И спасали ли вы кого-нибудь ещё вот так?       — Честно говоря, я ещё ни разу не приглашала кого бы то ни было к себе домой. — Девушка возвела очи к потолку, постучав пальцем по нижней губе. Потом она вернулась к мальчику, клацнув зубами. — Тем более, не нанималась в спасатели маленьким детишкам, забредшим в лес и тренировавшимся под надзором у тенгу. Меня всё это не особо интересовало раньше и не интересует до сих пор.       — Вот как… — Танджиро стало совершенно неудобно в этом жилище. Особенно, когда рядом была девушка, которая не выказывала ему ни доброжелательности, ни какого-либо участия. Её голос не звучал обвиняюще или резко, наоборот, в нём чувствовалось больше недовольства. Девушка одичала и не привыкла к какому-либо обществу, и Камадо сразу это уяснил, по первому же предложению. Однако он улыбнулся, понимающе ответив на её долгий взгляд той — своим мягким и радушным. — Тогда, почему я удостоился такой чести?       — Я шла вниз за тушками куриц, которые мне оставляют нередко местные жители внизу в деревне. — Она закатила глаза и хмыкнула, словно её это изрядно забавляло. — Думают, что я оберегаю их от злых духов. Вот и приносят мне подношения, — после добавила, но уже с некоторой пронзительностью: — Меня привел на ту тропу из ловушек запах, разящий от тебя.       — Запах? — не совсем понял молодой человек, хотя мог бы и догадаться сразу.       — От тебя воняет демоном, — с презрением высказала девушка, однако тут же его подавила. Голос её в эту секунду дрогнул, а глаза закрылись, словно в них что-то одновременно попало. Незнакомка все же открыла их, и ему показалось, что дама ещё сильнее стала походить на лису: острый и колкий взгляд, напряженное выражение лица и хищный стан, напекающий на то, что она в любую секунду готова на него наброситься, как на нерадивую курицу, забредшую во владения опасного животного. — Это меня, конечно, не касается, но я бы посоветовала тебе держаться от него подальше. Хотя раз ты пришёл к тенгу, то знаешь, что охотники никогда не оставляют их в живых.       — Знаю не понаслышке, — с грустью проговорил тот, вспоминая попутно первую встречу с Томиокой. Мало того, что отделал, так ещё чуть сестру не прибил. Однако… в конце концов всё-таки пожалел и отправил на гору Сагири. — Наверное, вы уловили запах моей сестры. Её превратили в демона год тому назад.       — Сочувствую. — Уши девушки чуть повернулись к нему, как и она сама. В её глазах действительно появилась жалость, а на губах обозначилась скорбь. — Но тебе придётся избавиться от неё, если хочешь выжить.       — Нет-нет! — тут же спохватился он, выбравшись из одеяла, и схватился за чуть отдавшую болью грудь. — Моя сестра… ещё никому не причинила вреда. Она не съела ни единой души, да и к тому же сейчас почему-то… спит.       — Что? Никого не съела? — ошарашено повторила девушка с лисьими ушами. Выглядела при этом она настолько изумленной, что даже привстала со своего места.       — Незуко защищала меня, даже когда я был без сознания, — продолжил в том же духе Танджиро, подкрепляя свои слова активными жестикуляциями. — Клянусь, она ни разу не тронула человека, и даже не планирует их есть.       — Удивительно. — Незнакомка села обратно и в глазах у неё появились слёзы. Настолько резко переменилось настроение, что Камадо слегка обалдел. Он не знал, как реагировать на это и не понимал, почему девушка вдруг собралась плакать.       И только сейчас наконец до него дошло, что кицунэ знала о демонах, более того, сама же сказала об этом факте. Понимала, что на этой горе Урокодаки тренировал будущих охотников. И в принципе, как будто бы была в курсе всех известных ему вещей. Танджиро осознал главное, первое, что дама слишком хорошо знала положение дел, и второе, это не могло не изумлять. Однако не успел он сформировать так и напрашивающуюся мысль, как та вдруг привстала и схватила его за руку. Пальцы у неё были горячими, словно она опустила их в кипяток.       — За всю мою жизнь… я никогда не слышала, чтобы демон не сожрал человека в первые же секунды обращения, — горячо заговорила она, а лицо у неё словно прояснилось после долгого сна. Она даже выглядела по-иному. Живее, чем была до этого мгновения.       — Я хочу сделать свою сестру человеком обратно, — произнёс желание, схватив девушку за руку в ответ и улыбнувшись во всю ширь. — Сколько бы мне ни пришлось искать, я найду способ.       Дама смотрела на него долго, будто бы что-то выискивая у него в выражении лица. Она выдернула руку и потянулась пальцами к его лбу, чем немного удивила. В её глазах поселился туман, а лицо приобрело серый оттенок. Девушка, коснувшись кончиком пальцев его волос, всё же пришла в себя и мотнула головой. Она присела обратно, и Танджиро вдруг унюхал запах… боли и одновременно с этим какой-то мученической любви. Незнакомка подняла голову и почти со страхом осведомилась:       — Ты… у тебя такие же волосы, как у него. — В голосе задребезжало такое волнение, от которого у неё даже затряслись руки. Камадо же совершенно ничего не понимал, однако сильно забеспокоился за ту. — Скажи мне своё имя.       — Камадо Танджиро.       Незнакомка наконец-то за всё из знакомство впервые улыбнулась. Получилось слабо, но невероятно красиво. Ей шла улыбка. Всё помещение словно осветилось и наполнилось теплотой. Будто спустя долгое время на их морозной земле взошло солнышко.       — И всё-таки ты только похож… — с грусть произнесла она, втянув с шумом воздух. — Только похож…       Танджиро решил не интересоваться, о чём говорила девушка, потому что понимал, что она не ответит. И всё же он внутренне сгорал от любопытства: с кем же его перепутали и почему девушка вдруг так заулыбалась? С такой любовью, которую словно нельзя было вылить из себя.       — А как зовут вас?       — Мне уже всё равно, как меня называют, — отрезала девушка, выплыв из задумчивости. Она покачала головой.       — Как же так! — запротестовал Танджиро, чем смутил девушку, которая резко прижала свои ушки к волосам из-за его громкого голоса. Он понял свою ошибку и чуть тише прибавил: — У каждого человека есть имя. Я уверен, что вам не должно быть всё равно на своё имя. Вам ведь дали его при рождении. И вы просто обязаны его ценить.       Незнакомка широко раскрыла глаза и смотрела на него так несколько минут. Полностью потрясено и поражено, словно он сказал нечто такое, что ей никто за всю жизнь не говорил. Ещё несколько минут приходила в себя и поглядела на свои руки. Из глаз капнули несколько слёз, которые она всё это время сдерживала. Танджиро уже заволновался, вновь подумав, что чем-то её задел, однако девушка вдруг засмеялась. Звонким и абсолютно очаровательным смехом, от которого даже закашляла. Она улыбнулась парню с нежностью и мягкостью, на которое только было способно девичье сердце.       — Забавно, — прохрипела, а успокоившись вкрадчиво молвила: — Кэмури. Мои родители назвали меня именно так. — Девушка показала пальцем на вскипающий котелок, из которого валил приятный запах. — Садись. Нужно накормить тебя перед тем, как ты уйдёшь домой.

***

      Вначале была пустота. Абсолютное ничто. И в этом безбрежном вакууме она блуждала долго, не зная ни того, кем приходится, ни того, что с ней случилось.       В отдельные моменты своей жизни перед ней мелькали картинки, когда сознание прояснялось и её выносило из вечной пустоты. В эти мгновения она была свидетелем разных вещей, которые однако не вызывали в ней никаких чувств или же эмоций. Её тельце уменьшилось, покрылось шерстью, а все инстинкты, которые раньше были заглушены человечностью, вдруг разом активизировались. Никогда ещё мир не был таким понятным и простым, как во времена, когда её сознание утерялось… где-то в закромах вселенной. Глазами она видела сменявшиеся с невероятной скоростью сезоны: от зеленых листьев до желтых; от голых веток, покрытых снегов до вновь пробивающихся бутонов с почками. Она замечала, как мир менялся с поразительной быстротой в те редкие моменты, когда ей удавалось заменить ход времени. Вот только сама она не чувствовала на себе его влияния. Оно всеми силами огибало, ускользало и всячески не трогало её. Снуя из одного места в другое, её взор подмечал перемены: какие-то места зарастали мхом, какие-то со временем полностью исчезали, а какие-то пылали в огнях и крови воинов, сражающихся по неведомым причинам.       Однако чувство свободы следовало за ощущением пустоты неусыпно. Ни один человек на бренной земле никогда бы не смог понять эти ощущения. Она скакала по полям, лесам, горам, холмам и иногда забегала в деревни к людям. Ловко шевелила своими лапками, перескакивала от суши к суше, от кочки до кочки, перепрыгивала через лужи, иногда забиралась на деревья, перелетая, как белка-летяга, от одной ветки к другой. Этот бесцельный бег не был какой-то аксиомой, это было жизненно необходимое условие, словно её что-то постоянно подгоняло двигаться всё дальше, больше. Куда держала свой путь? Если бы только ей было это ведомо… Она постоянно находилась в движении, путешествуя из одного края в другой. Вот только, несмотря на то, сколько расстояний преодолевала, никак не смогла запомнить ни одного места из посещённых. Только помнила, что места эти были довольно красивы… и таких ей никогда не приходилось видеть раньше.       Кто она? Почему вообще куда-то бежит? Зачем живёт? На все эти вопросы, иногда приходящие на ум, никак не находила ответа. Они же и пропадали в зияющей пустоте, потревожив её бывало временами, когда смахивала настырный снег, прилипающий к её шерстке. Снежинки что-то колыхали в памяти, какую-то утраченную мысль или недостижимое воспоминание, однако… она никогда не могла что-либо вспомнить. Пустота, прочно засевшая в её теле, затягивала в себя всё и не давала даже призрачного шанса узреть… хоть что-то.       Ей встречались редкие люди, которые либо неслись на неё с вилами, либо прогоняли громкими криками и шумом, издаваемым их ладонями, соприкасающимися с древесиной. Они были враждебными и совершенно непонятными существами, язык которых для неё был практически недоступен. Она никогда не понимала ни речи, ни их истошных воплей, считая этих странных человечков за каких-то несуразных насекомых. В любом случае её не прельщало соседство с ними, поэтому чаще всего она она убегала в леса и поля, где не находилось ни единой людской души. В чащах было спокойнее, здесь на тебя не кидались собаки и не вопили маленькие человечки — детёныши больших и нередко страшных людей. Здесь время останавливалось, и она могла наслаждаться эти безвременьем сколько сама того желала.       Однажды ей всё же посчастливилось встречать какую-то странную женщину. Несколько раз та подходила очень близко, однако не выказывала никакой опасности, поэтому лисица не шугалась и не убегала при таких кратких встречах. Женщина находила её, где бы она ни была, зачем-то подходила и разговаривала с ней, но лиса не знала, что именно ей говорили. Человеческая речь была сложной и какой-то нескладной. Люди вообще были непростыми существами.       — Время наконец пришло, — сказала в одну из таких встреч женщина, присаживаясь на корточки. Вокруг неё светилось искорками пламя, привлекающее внимание лисицы. Мягкие хвосты сновали из одной стороны в другую, плавая по воздуху, как бумажные фонарики. Лицо её однако бедное животное никак не запомнило, но оно всё же было ярким, как само пламя. Впервые за столь долгое время лиса смогла разделить человеческую речь. — Тебе пора вновь стать человеком.       Лисица не понимала, что сделала та женщина, но ей после этих слов стало вдруг очень некомфортно. Внутренности вдруг чертыхнулись и сделали сальто, а то и два. Лиса завыла, заскулила, как те ненавистные собаки, от которых скрывалась в полях. Ей было страшно. Но ещё хуже: она чувствовала такую нестерпимую боль, что у неё закатывались глаза, а маленькое меховое тельце заваливалось на землю. Пробивала крупная дрожь, от которой не находило спасения. Кости трещали, насильно переламывались, отчего её пульс унёсся куда-то, а дыхание участилось. С каждой поломанной костью становилось всё больнее и больнее, так и к этому прибавилось ещё одно — тело раздувалось, резко набирая в весе. Шерстка медленно сгорала и отваливалась от головой кожи. Позвоночник вставал из одного места в другое, видоизменяя и превращая её в того, кем она являлась очень и очень давно. Каждое сухожилие, мышца разрывалась и вставало на место с мучительной болью; каждая кость немедленно срасталась с мясом. Кровь выливалась у неё из рта, а тело не переставало вздуваться до определенного момента. Потом… её лапки начали удлиняться и принимать вид ладоней и пальцев, которые имели большие человекообразные существа. Через некоторое время после этого невыносимого процесса от её согревающей шерсти и когтей с лапами не осталось ни следа. Они полностью исчезли в пламени.       От боли сознание лисицы уплыло в забытие и прояснилось уже позднее. Кэмури открыла глаза и обнаружила себя в постели, укрытой одеялом. На лбу у неё покоилась мокрая тряпка, которая, видимо, нужна была для того, чтобы остужать её тело. Девушка еле-еле огляделась: шея не поворачивалась, а остальные части тела и вовсе словно окоченели. Она не могла двигаться, будто бы её размазали в битве или перенапрягли на тренировке. Полукровке пришлось какое-то время приходить в себя. У неё появилось чёткое ощущение, что она долго-долго спала, в теперь внезапно пробудилась от сна. На ум приходили какие-то обрывки, неясные образы и видения, однако цельной картины так и не было. Помещение было затхлым, по середине стоял столик, а рядом варил котелок. Она вдруг оказалась внутри какого-то очень большого дерева.       — Здравствуй, Кэмури. — Голос женщины ворвался в помещение и взорвался в ушах у девушки, так что та от неприятных ощущений поморщилась. — Понимаю… — Заметив выражение лица лисицы, проговорила с веселостью она. — Вновь стать человеком со всеми выходящими из этого изъянами крайне тяжело.       После этой фразы Кэмури подняла глаза на женщину, только сейчас догадавшись, что именно она с ней что-то сделала. Лиса моргнула, не веря своим глазам, ведь они явно её обманывали. Представшая перед ней женщина имела ровно такие же глаза — ярко-золотистые очи, в которых, если приглядеться, можно было обнаружить пламя. Её алые волосы струились по телу и развевались от легкого дуновения ветерка из окна. Тонкая фигура в белом кимоно, которое свисало с неё свободными волнами. В выражение лица девушка находила огромное множество черт, которые нередко видела у себя в сердце. И от этого ужасалась, но… в данный момент у неё не хватало сил выразить своих чувств.       — Думаю, у тебя много вопросов, — проговорила женщина, уперевшись ножками на стул. Она присела в него так, как могло сесть только животное. В её хитрых глазах нашлась лишь усмешка.       — Я рада встретить вас… мама, — сказала с хриплым кашлем девушка, но тем не менее в душе у неё не было ни намёка на счастье от встречи.       — Не притворяйся понапрасну, — упрекнула её Хоноохиме, немедленно качая головой. — Я знаю, что ты совершенно не испытываешь ко мне никаких чувств. И справедливо. Однако сейчас я решила взять на себя обязанности твоей матери и пришла к тебе на помощь, когда ты чуть было не потеряла себя.       — О чём вы говорите? — Смотреть на мать, которая столько лет находилась, где угодно, но только не рядом, было невыносимо. Поэтому Кэмури потупилась в потолок, при этом ощущая в сердце огромную дыру. Только вчера ей пришлось увидеть смерть Юзу, убить лучшую подругу и попрощаться с Кокушибо.       — Ты превратилась в лису, — прямо заявила Хоноохиме, и девушка всё же на неё взглянула, подняв вверх одну бровь. Этот факт действительно удивлял. — Обычно такое нередко происходит с полноценными кицунэ, но вот полукровки самостоятельно превращаться не умеют. То, что у тебя это вышло, говорит о том, что ты отказалась от своей человеческой сущности.       — И что? — безразлично поинтересовалась Кэмури, не слишком волнуясь об этих словах.       — Ты хоть представляешь, сколько времени провела в таком облике? — Воззрилась на неё мать, в неодобрительной манере морща носик. Она отвела взгляд к окну и лисья улыбка исчезла у неё с лица. — Когда мы находимся в облике лисиц, то не замечаем хода времени. Старение проходит мимо нас. Я провела в облике лисы до того, как встретила Тецую, по меньшей мере шестьсот лет.       — И сколько я так прожила? — с равнодушием спросила дочь, чуть приподнимаясь с кровати. Тело наконец-то потихоньку начинало оттаивать.       — Почти триста лет.       Слова матери звучали как приговор. Кэмури зависла, оцепенев в кровати, и начала сопоставлять даты. Она родилась в эпоху Токугава, в самый расцвет данного периода, а сейчас… Ей никак не удавалось понять, сколько действительно прошло времени. Она и не представляла, что такое вообще возможно. Для неё от силу прошёл день. Один день. Только вчера она держала на руках умирающую Казуру, плакала из-за Кокушибо и лечилась от простуды за счёт лекарств бабушки Хибики. Кэмури медленно повернула голову к окну, ощущая внутри, как сердце моментально остановилось. Вся её жизнь… прошла мимо неё. Все родные, которые остались и проживали в Хитати, теперь мертвы. Ни младшую сестру, которую ей никогда не удастся повидать, узнав, какой муж её выбрал. Ни брата, которого она только единожды укачивала в постели. Они прожили свои жизни и уже давно оставили этот свет. Осознание этого принесло для Кэмури столько боли, что она склонилась и накрыла ладонями глаза.       — Почему вы не нашли меня раньше? — жалобным тоном осведомилась она, через пару минут оторвавшись от рук. Лицо её покрылось испариной.       — А ты думаешь это было легко? — задала риторический вопрос мать, ответив на него следующей фразой. — Я пыталась найти тебя, когда почувствовала твою разбушевавшуюся силу. Но ты вечно от меня ускользала…       — И ты нашла меня только спустя триста лет, — подвела итог, прерывая речь Хоноохиме. Та не обратила внимание на дерзость и кивнула.       — Я отдала ради тебя все свои хвосты, чтобы сделать обратно человеком. Мне не хотелось, чтобы ты остаток вечности прожила в облике лисицы, — пояснила чуть подробнее матерь, и девушку кольнула слабая благодарность, которую она однако даже и не думала выражать. Женщина, почувствовав её настрой, лишь только растянула губы в улыбке. — Этот дом был моим убежищем долгие годы, так что теперь он принадлежит тебе.       — А куда пойдешь ты? — не понимала полукровка, думая, что мать снова её бросает. Кэмури ощетинилась, изобразив на лице крайнюю степень недовольства.       — Моё время подошло к концу, дорогая. Хотя… мне кажется, время ёкаев и духов в целом уже закончилось. Наступает эпоха людей. — Покачала головой женщина, показав на свою полупрозрачную руку. Она сливалась с интерьером, раскалываясь на маленькие кусочки, исчезающие в пространстве. Легкое свечение выходило и растворялось в воздухе. — Я истратила все свои силы, чтобы вернуть тебя. Да и в принципе давно уже не чувствую себя хорошо.       — Почему… разве кицунэ больше нет? И других духов тоже? — беспокойство вдруг поразило Кэмури. Она и не думала, что всё настолько плохо. Мать тем не менее продолжала медленно, но верно рассыпаться на глазах.       — Никого нет, — с такой грустью ответила Хоноохиме, что у дочки отпала челюсть от удивления. — Духи уже отошли в прошлое, а люди всё продолжают заполонять этот мир. Нам уже нет места для жизни, ведь те загрязняют наши земли, прогоняют нас, уничтожают последние оплоты существования… Ничего не осталось. Не о чем жалеть.       Кэмури поникла, опустив голову и с некоторой печалью подумав, что все легенды всё-таки остались мифами. Духи ушли из этого мира, оставив его полностью на плечах людей. Один вид своим присутствием уничтожил другой. И от этого становилось ещё тоскливее.       — И всё же я жалею, — проговорила женщина, смотрящая на Кэмури во все глаза. Из них же и просочились слёзы.       Девушка ничего не сказала, смотря на мать, ноги у которой, как и руки уже перестали быть видимы. Осталось только туловище и голова, но и они таяли всё быстрее и быстрее. Кэмури потянулась к женщине, вытянув руку, и с волнением поняла: её мать сейчас умрёт.       — Я жалею, что не смогла стать для тебя хорошей матерью. — Лисьи ушки женщины склонились к полу. Мать смотрела на свою дочь с трогательной нежностью. В её взгляде чувствовалось, что она просила прощения. — Ты должна знать кое-что, пока я не исчезла окончательно.       — Мама… — назвала её так, уже теперь не в мыслях, а на словах и даже не заметила, насколько это было легко.       — Если в этот раз у меня удалось обратно превратить тебя в человека, то это не значит, что ты теперь застрахована от этого в будущем. — Туловище исчезало, а за ним свечение добралось до горла. — Потеряешь любовь и вновь станешь лисой.       С этими словами женщина снова подарила ей улыбку, а слёзы, соскользнувшие с её лица, упали на пол. Хоноохиме умерла, растаяв в воздухе и на губах запечатлев последние слова: «я люблю тебя». Кэмури так хотела услышать их раньше, и услышала… в крайний раз. Женщина оставила ей самую душевную улыбку в этом мире, последний нежный взгляд, наполненный материнским счастьем.       — Мама… — Кэмури прижала ноги к себе и уткнулась в колени. Теперь она была действительно одна. — Мама.       Слезы вытекали у неё, казалось, из самого сердца, из самых глубин искореженной души. А дом сотрясался от её громкого воя, словно она вновь превратилась в лисицу.