Malfoy Mysteries: Distracted by Murder

Драко притянул её к себе, пока они заходили в здание. Почти каждую минуту она поднимала на него взгляд, улыбаясь и краснея, но не произнося ни слова. Он позволил ей идти впереди по лестнице, держа руку наготове – на всякий случай – и не без удовольствия наблюдая открывающийся вид. Перед самым выходом на вторую площадку она оглянулась на него, из-за чего не заметила следующую ступеньку. Она рассмеялась, когда Драко обхватил её руками, не дав шлёпнуться лицом в пол. После нескольких минут хихиканья и безуспешных попыток снять охранные чары, ей всё-таки удалось открыть дверь, и она пригласила его внутрь. Драко лишь покачал головой и последовал за ней, проследив, чтобы дверь за ними всё-таки закрылась —ведь она уже бодро шагала вглубь квартиры, оставив её нараспашку. Он тихо рассмеялся, глядя, как она, спотыкаясь, скинула ботинки прямо посреди комнаты и, пошатываясь, направилась на кухню, продолжая смеяться над шутками, понятными, видимо, только ей одной. — Чай? — крикнула она, пока Драко перекладывал её сапоги на поддон у двери. — Давай-ка ты присядешь, а чай я приготовлю, — усмехнулся он, наблюдая, как она тянется к полке с пёстрой коллекцией непарных кружек. — Ладно. Но тебе придётся довольствоваться пакетированным — никаких изысканных чайных листьев, к которым ты, я уверена, привык. — Сойдёт и это, — он лёгким движением бедра оттеснил её в сторону, доставая две кружки. Поставив чайник на плиту, он облокотился о столешницу, следя за тем, как она расчищает диван от книг, прежде чем устроиться поудобнее. — Тебе не хватает полок. — Стены не резиновые, — она театрально вздохнула. — Но однажды... Однажды я накоплю на просторный коттедж. С несколькими лишними комнатами — чтобы можно было снести стены и устроить собственную библиотеку Она откинулась на спинку дивана и закрыла глаза. — Самая любимая комната в доме. Полки из тёмного дерева прямо в стенах. Самые удобные кресла. Большое окно на восточной стене. Обязательно на восточной. Запад совсем не подойдёт. Впускать буду только утреннее солнце. И сад! О, он будет потрясающий. Думаю, Невилл поможет мне с ним. И Пэнси тоже. Драко с улыбкой наблюдал за ней. Ему редко доводилось видеть, как она вот так позволяет себе мечтать. Пять лет многое меняют — но в её случае, кажется, не самое важное. Она улыбалась, рассказывая ему про сад за окном библиотеки. Когда чай настоялся, он налил им обоим по чашке и без слов поставил её рядом с ней, не желая прерывать её грёзы. — Кухня будет просторной. Много рабочих поверхностей. И остров, — она открыла глаза, в голосе зазвенел азарт. — Огромный остров с местами для всех, кто будет приходить в гости. И окна — везде! Хочу как можно больше солнечного света. Это будет идеально. — Звучит волшебно. Взяв чашку, она снова мечтательно вздохнула. — Когда-нибудь, — прошептала она. Потом зевнула и, поймав его взгляд, чуть смутилась. — Допивай. Поговорим в другой раз. — Он кивнул на её чашку. Каждый раз, когда она ему улыбалась. Каждый раз, когда краснела или смеялась. Каждый раз, когда их взгляды встречались — ему хотелось просто притянуть её к себе и поцеловать. Сказать, что он на самом деле к ней чувствует. Что чувствовал уже много лет. Но в голове упорно звучал тихий голос, удерживая его. Напоминая, что они оба сегодня выпили, и если он уж собирался придерживаться своих правил ради кого-то, это должна быть Гермиона. Правило семнадцать. Чёрт бы побрал это правило. Она уснула, прислонившись к подлокотнику дивана, с недопитым чаем в руке. Он аккуратно потянулся за чашкой и чуть не рассмеялся, когда она попыталась удержать её покрепче. В конце концов ему удалось осторожно поднять её и отнести наверх. Он укрыл её одеялом, проверил, что будильник заведен, поставил на тумбочку зелье от похмелья рядом с её палочкой. Погасил свет и ушёл в свою половину дома. К себе он добрался всего около полуночи. С последней рюмки прошло уже несколько часов, но он решил, что горячий душ поможет сейчас лучше, чем зелье. В ванной быстро наполнился пар, пока он стягивал с себя одежду и брал полотенце. Долго стоял под струёй воды, давая ей стекать по лицу, пока кожа не стала розовой от жара, — только тогда потянулся за мылом. Хотя выходные в итоге сложились куда лучше, чем он ожидал, мысли всё равно требовали разложить по полочкам то, что он узнал. Теперь, когда была возможность спокойно всё обдумать, сам факт того, что отец ему лгал всю жизнь, уже не вызывал такой ярости. В сущности, это вполне соответствовало тому, чему Люциус пытался его научить в детстве. Спрятать рождение, а потом и смерть дочери? Вполне в его духе. Но мать. То, что солгала мать, — вот что действительно болело. Потянувшись к крану, чтобы выключить воду, он замер. А уверен ли он вообще, что мать знала? Записи в дневнике обрывались в тот момент, когда воспоминания Драко были стёрты, но Люциус утверждал, что Нарцисса была так же убита горем, как и он сам. Возможно ли, что её память о Кэсси тоже забрали? Потерять сестру — это невыносимо, но каково терять ребёнка… От этой мысли у него скрутило желудок. Он шагнул из душа, по коже всё ещё текли горячие капли. Он только начал вытираться, когда вдруг услышал грохот. Резко выпрямился, застыв с полотенцем в руке, прислушался. Несколько мгновений не раздавалось ничего. Тогда он досушился, натянул спортивные штаны. Откинул плотное одеяло на кровати — и в этот момент раздался ещё один грохот. За ним — крик. Крик, который он помнил по худшим из своих кошмаров. Крик, от которого кровь стыла в жилах. Крик, который он молил никогда больше не услышать. Он парализовал его. Каждый новый раскат крика в голове был как ледяные пальцы, скользящие по позвоночнику и сжимающие его в тиски. Для большинства именно крики — худшая часть наблюдения за пытками. Этот пронзительный, нечеловеческий звук разрывает изнутри. Стоны… мольбы… отчаянные просьбы прекратить боль — заставляют кожу покрываться мурашками. Они становятся топливом для ночных кошмаров — на месяцы, а то и годы. Каждый раз, когда память возвращает их туда, сцена становится хуже. Крики громче. Дольше. Они эхом отражаются от стен, дрожат в воздухе и буквально пробирают до костей. От них кажется, будто тебя бросают в ледяную бездну Антарктики или поджигают белым, обжигающим пламенем. Для Драко всё было иначе. Крики значили, что человек всё ещё жив. Да, они были в невыносимой агонии. Проживали собственный персональный ад. Но — были живы. Крики — жестокое испытание для тех, кто не подвергался пыткам напрямую. Но они значили, что ещё есть надежда. Молчание было куда страшнее. Тишина оглушала Драко. Мир и время замирали. Не было ни льда, ни жара. Ни дрожи в крови, ни подступающей тошноты. Тишина не эхом отдаётся в стенах и не зовёт людей на помощь. Она не превращает кости в стекло и не лишает сна. Но её не забудешь. Отсутствие крика делало Драко ещё более настороженным. Бросало его в режим «бей или беги». Заставляло замечать те мелочи, на которые обычно не обращаешь внимания. Шум собственного дыхания, рвано вырывающегося из ноздрей. Гулкое, безумное биение сердца, будто оно вот-вот пробьёт дыру в груди. Тишина значила, что человек больше не может кричать. Больше не может двигаться, умолять, просить. Для Драко тишина была синонимом смерти. И именно её он слышал сейчас. Больше никаких криков. Никаких грохотов. Это было куда хуже, чем крики. Тогда, в прошлый раз, когда её пытали, он хотя бы видел её. Видел, как она дышит. Слышал тихие всхлипы, видел слёзы, стекавшие по её лицу. Тогда, даже когда крики стихали, он знал: она жива. А теперь… теперь он не знал. Теперь — ничего. Только тишина. Схватив палочку с тумбочки, он бросился вниз по лестнице и рывком распахнул дверь. Несколько быстрых шагов — и он уже у её двери. Потянулся за ручкой — и тут же отдёрнул руку. Металл был обжигающе горячим. Он удивился, что тот не раскалён до ярко-красного. Но отсутствие цвета не принесло ни малейшего облегчения. Выстрелив заклинанием, он с грохотом распахнул дверь и вбежал внутрь. Первой мыслью, мелькнувшей в голове, было: снег. Но тут же в нос ударил запах гари, и мысль исчезла. Глаза метались по клубящемуся в воздухе пеплу в поисках тела — но среди обугленных книг он никого не увидел. Подняв руку, поймал падающий обрывок бумаги. На обожжённых краях всё ещё можно было прочесть: «История Хогвартса». Сжав кулак, он пошёл дальше вглубь квартиры. Взгляд отчаянно цеплялся за разрушенный интерьер. Ниже — только груды мёртвых книг. Он поднялся по ступеням, покрытым стеклом и пеплом. По следам его торопливых шагов оставались грязные полосы. Белые костяшки пальцев торчали на сжатой палочке; другой рукой он отбрасывал в сторону обломки книжных полок, загораживавших проход. На белых кирпичных стенах чернели следы ожогов, и кровь в его жилах будто застыла, когда он окинул взглядом её спальню. Разбитые рамки для фотографий. Разорванные книги. Взвесь перьев от разодранного одеяла — всё вместе создавалo зловещую картину. Его взгляд скользнул от сожжённой и сломанной кровати к двери в ванную, которая держалась на одной петле. Переступив через обгоревшую подушку, он почувствовал, как по спине прокатилась дрожь. Доля секунды. Взмах ресниц. Несколько бешеных ударов сердца — и он увидел всё. Разбитое зеркало. Переполненная раковина. Спутанные каштановые локоны, раскинувшиеся по полу. И тонкую струйку крови, медленно ползущую к нему от её головы. Он сдёрнул с петель остатки двери и отбросил в сторону, чтобы добраться до неё. Рухнув на колени прямо на кафель, тут же наклонился к ней, проверяя дыхание и пульс. У него за плечами было всего два года обучения в школе целителей. Он так и не доучился до конца, перейдя в судебно-магическую службу. В больнице ему бы в лучшем случае доверили бумажную работу — но он знал достаточно. Достаточно, чтобы понять, насколько серьёзны её травмы. И главное — как не сделать ещё хуже. Как только его пальцы коснулись её шеи, резкий электрический разряд заставил его дёрнуть отдернуть руку. Встряхнув пальцами, он осторожно вновь прижал их к её шее. На месте недавнего разряда теперь разливалось спокойное, тёплое тепло — под ним бился беспорядочный, но сильный пульс. Он быстро наложил простое диагностическое заклинание — переломов не было. Осторожно перекатил её на спину. Кровь всё ещё стекала с пореза на лбу, но рана была поверхностной. Осмотрев остальное, он начал понемногу расслабляться — серьёзных повреждений не было. Осторожно убрав в сторону прядь с её рассечённого лба, он услышал с её губ срывающийся стон. Драко выдохнул — только теперь поняв, что всё это время затаил дыхание. Её веки дрогнули — она начинала приходить в себя. Он откинулся на пятки, давая ей пространство и внимательно наблюдая. — Чт… что… — дрожащей рукой она дотянулась до лба. — Что случилось?.. — договорила она, морщась от боли, когда пальцы коснулись пореза. Ужас вспыхнул в её глазах, когда она увидела на пальцах кровь. Судорожно попыталась приподняться. — У тебя был эпизод, — мягко сказал он, протягивая к ней руку. Но она резко отпрянула, глядя на него во все глаза. За вспыхнувшим взглядом бушевали эмоции, пока растерянность не взяла верх. — Что… ты здесь делаешь? Опершись о стену, она попыталась подняться. Глазами искала палочку среди обломков в ванной. Не найдя её, начала дышать чаще; пот, смешанный с кровью, стекал по вискам. Она стала медленно отступать вдоль стены, ладони скользили по бежевой краске, оставляя размазанные пятна крови. Шатаясь, неотрывно двигалась к двери. Алый след, тянувшийся за ней, вызвал у него тошнотворный спазм. В сознание вдруг всплыла картина — белоснежная змея, кольцами обвивающая его мать. Он застыл, пока не донёсся всхлип. Она начинала срываться. Он ещё сильнее смягчил голос: — Гермиона, я не причиню тебе вреда. Медленно положил палочку на раковину и, показывая открытые ладони, отступил на несколько шагов. — Я услышал твой крик. Пришёл убедиться, что с тобой всё в порядке. Он пытался объяснить, пока она всё так же осторожно скользила вдоль стены. Её страх был таким же острым, таким же нестерпимо настоящим, как в ту первую ночь, когда он помогал ей после войны. Видеть её в таком состоянии было невыносимо. И сколько бы раз он ни проходил через это вместе с ней — легче не становилось. Дыхание её стало слишком быстрым, опасно поверхностным. Он понимал — если так продолжится, она снова может потерять сознание. Развернувшись, чтобы не терять её из виду, он продолжал наблюдать. — Гермиона… пожалуйста… тебе нужно… Она вдруг сорвалась с места и побежала. — Чёрт! Драко сдёрнул палочку с раковины и бросился за ней, ожидая, что она уже на полпути к двери. Но резко затормозил, увидев её — она стояла на коленях посреди спальни, сжимая в руках разбитую рамку. Осторожно, чтобы не спугнуть — особенно теперь, когда одежды на ней почти не осталось — он медленно вышел так, чтобы оказаться в поле её зрения. Но она не обращала на него ни малейшего внимания. Вся её сосредоточенность была прикована к фотографии в дрожащих пальцах. По щеке скатилась слеза. Чувство вины буквально сдавило его. Он не знал, что у неё всё ещё бывают такие тяжёлые эпизоды. Однажды она вскользь упомянула, что после алкоголя её магия становится нестабильной, но к такому он был совершенно не готов. Даже в письмах, которые она слала ему за границу, не было ни слова о подобной степени нестабильности. Она дала ему ясно понять, насколько злилась из-за того, что он уехал… и не отвечал на её сов. Всё время спрашивала, надолго ли он, действительно ли это помогает ему. Он игнорировал каждое письмо. Каждый её вопрос. Каждую просьбу. Это убивало его — и в то же время помогало держаться подальше. Он знал: стоит ей только заговорить с ним, стоит ему услышать, как она попросит вернуться домой — он бы вернулся. Сам факт, что она вообще заговорила с ним, когда он наконец приехал обратно, казался почти невероятным. Несмотря на холодный приём, она всё же поручилась за него перед Директором, впустила в лабораторию. Выслушала его извинения… и в итоге приняла. Они вновь начали сближаться, по той же спирали, что когда-то в восьмой год. А теперь, глядя на неё после очередного приступа, на то, как её эмоции рушатся стеной — воспоминания накатывали особенно остро. В такие моменты он яснее всего понимал, насколько эгоистичным был тогда. В девятнадцать он говорил, что уезжает, чтобы стать лучше. Чтобы искупить хоть часть того, что он и его семья натворили. Но, оборачиваясь назад, понимал, насколько наивным это было. Правда заключалась в другом — он уехал, потому что это оказалось проще, чем столкнуться с тем, что представлял собой мир за стенами Хогвартса. Он мог бы остаться. В Лондоне. Рядом с только что завязавшимися дружескими отношениями… с возможностью на большее. Да, было бы труднее, но в итоге — правильнее. Он мог бы помочь матери, которая тогда только училась справляться с потерей Люциуса. Защитить её. Мог бы увидеть — есть ли шанс на отношения с Гермионой тогда, без новых ран, без лишней боли. Мог бы, возможно, узнать о Кэсси… пока мать была ещё жива, пока мог бы поговорить с ней об этом. Карие глаза, блестящие от слёз, с невыразимой тяжестью оторвались от фотографии. взгляд медленно поднялся, задерживаясь на каждом дюйме его тела. И только тогда до него дошло: он был без рубашки. Значит, перед ней — все его шрамы. Впервые его собственные следы пыток были у неё перед глазами. И когда их взгляды наконец встретились, уже без паники в её глазах, он понял: она по-настоящему видит его. Ясность вернулась. По щеке скатилась ещё одна слеза. Он осторожно сделал шаг вперёд — за этим движением потянулись новые слёзы. Фотография в её пальцах начала выскальзывать, но она не отводила от него глаз, следила за каждым его робким шагом. Такой сломленной он её ещё не видел. Опустошённой. Уставшей. Рывок воздуха — и в следующее мгновение её тело сотряслось от всхлипа. Пальцы разжались. Он успел подхватить рамку прежде, чем она упала, и опустился на колени перед ней. Положил фотографию рядом, а сам обеими руками осторожно взял её за лицо — пока она продолжала плакать. Она без сил опустилась ему на колени. Они так и остались сидеть на полу, окружённые перьями из разорванного постельного белья. Слёзы стекали по её пятнистым от плача щекам и, не замедляя хода, скользили по его груди. Она прижимала руки к себе, будто стараясь удержать себя в целости. И он только крепче обнял её. Прильнул щекой к её макушке, слушая эти разрывающие душу рыдания. Потом они начали стихать. Слёзы замедлились. Но он всё так же держал её. Большие пальцы мягко скользили по её руке, по спине, круг за кругом. Когда она наконец вытерла лицо и подняла на него покрасневшие глаза, у него в груди что-то оборвалось. — Прошли… годы, — прошептала она. Такие эпизоды всегда тяжело давались ей — это он знал наверняка. В ней было слишком много магии, и когда к ней примешивались сырые, неконтролируемые эмоции, это могло бы сломить кого угодно. По опыту Хогвартса он понимал: после приступа такой силы — а особенно если это был первый за несколько лет — ей понадобится пролежать в постели не меньше суток. Поэтому, когда она с трудом поднялась с его колен и встала, он не стал её останавливать. Она нуждалась в пространстве. Он лишь помог ей устроиться обратно на кровати и протянул ей фотографию. Поцеловав её в макушку, начал приводить комнату в порядок. Он знал: если сам предпочитал убирать свои следы — один, без чужих глаз, — то для неё было невыносимо видеть разрушения, которые она могла оставить за собой. Особенно когда она столько сил вкладывала в то, чтобы держать себя в руках. Чтобы соответствовать. Чтобы быть приемлемой для волшебного мира. Видеть, на что она по-прежнему способна, напоминало ей о том, чего она недостойна. Будто бы магия не принадлежала ей. Будто её следовало лишиться ещё тогда — когда Беллатрикс пыталась отнять её силой, утверждая, что она украла её. — Как я могу иметь то, чем не умею управлять? — выдохнула она сквозь тяжёлые всхлипы. — За эту неделю уже третий раз… Я ничего не делаю, только разрушаю всё вокруг. Что мне теперь делать?… — Ты вполне способна совладать с этой силой, — тихо сказал Драко. Он сел рядом с ней на полу, спиной оперевшись о изломанную раму кровати, подтянув колени. —Ты же не можешь серьёзно в это верить. — Она горько усмехнулась. — Я магглорождённая, помнишь? Я не заслуживаю магии. — Гермиона попыталась снова засмеяться сквозь слёзы. —Чушь, и ты это знаешь. — Драко говорил резко, и её рыдания мгновенно прекратились. Он вздохнул, увидев, как она нахмурилась. — Считай это испытанием. — Испытанием? — Она вытерла щеку тыльной стороной ладони. — Да, Грейнджер. Испытанием. Ты ведь неплохо с ними справляешься, да? Он закатил глаза, видя её растерянность. Макияж теперь окончательно был испорчен, когда она неаккуратно провела по лицу рукой. Он сам не понял, что им движет, но вдруг протянул руку и аккуратно стер следы косметики. Когда ее глаза округлились от неожиданности, он отдернул пальцы и перевел взгляд на тлеющие у ног гобелены. — Это испытание твоей магии. Она всегда была сильнее, чем у других, но не всегда подчинялась тебе. До сегодняшнего дня. Если бы она не верила в тебя, то не позволила бы тебе воспользоваться такой силой. — Она ошиблась. — Она шмыгнула носом, обхватив колени руками, и окинула взглядом задымленную комнату. — Нет, не ошиблась. Починив книжные полки, он восстановил уцелевшие книги, затем кровать, постель и картины, прежде чем спуститься вниз. Там повторил то же самое: сначала полки, потом книги, затем мебель. У камина он замер. На белоснежной кирпичной кладке покоилась простая почерневшая рамка с их выпускной фотографией. Он и забыл, что они снимались вместе, и теперь не мог оторвать взгляда от ее сияющей улыбки. Рассматривая снимок, он заметил на заднем плане Блейза, галантно кланяющегося Луне, в то время как Тео, Джинни и Гарри смеялись. Окинув взглядом гостиную, он почувствовал, как сердце екнуло. Эта фотография была на самом видном месте — ее видел каждый, кто переступал порог ее дома. Закончив с ремонтом и безуспешно попытавшись рассортировать книги (он так и не понял, в каком порядке они стояли), он взялся за чай. Перед тем как подняться наверх с чашками и чайником, он заметил бутылку виски и прихватил ее. Да, возможно, именно алкоголь спровоцировал этот срыв, но капля виски в чае было ее привычным ритуалом. Она уже устроилась, прислонившись к изголовью, и натянула на себя починенное одеяло. Разбитая фотография, которую она до этого сжимала в руках, теперь лежала на тумбочке. Он протянул ей чашку, а сам поднял снимок. Это было маггловское фото: юная Гермиона, лет десяти, стояла в затемнённом помещении рядом с парой, которую он предположительно принял за её родителей. Позади них подсвечивался огромный аквариум, где плавали разноцветные рыбы, а на стене красовалась надпись: «МОРСКОЙ АКВАРИУМ». Невысказанный вопрос, вертевшийся у него в голове с тех пор, как он вошёл в её лабораторию, наконец получил ответ, пока он разглядывал снимок. Он восстановил стекло рамки — и вдруг замер, вновь взглянув на мужчину, чья рука лежала на плече Гермионы. Он узнал его. И дело было не в Гермионе. На фото тот выглядел моложе, что вполне объяснимо. Драко несколько раз перевёл взгляд с фотографии на Гермиону, но так и не задал вопроса — просто поставил снимок обратно на тумбочку у её кровати. Лёгкий стук её головы о спинку кровати заставил его отвлечься. Она переоделась в огромный зелёный джемпер, а волосы были кое-как собраны в небрежный пучок. Кровь на лбу засохла, из-за чего рана казалась хуже, чем была на самом деле. Присев на край кровати рядом с её коленями, он наблюдал, как она, не открывая глаз, откинула с лица выбившиеся пряди. Пальцы крепко обхватили остывающую чашку, как будто это был единственный источник тепла в её мире. Учитывая масштаб пожара, который пришлось устранять, возможно, так оно и было. — Хочешь, я исцелю его? — спросил он спустя несколько секунд молчания. Она открыла глаза и слегка наклонила голову, чтобы взглянуть на него, затем кивнула. Он придвинулся ближе и осторожно прикоснулся ладонью к её щеке. Большим пальцем провёл по щеке, убирая засохшую кровь, а затем начал аккуратно залечивать порез. Когда закончил, их взгляды встретились — и он успел заметить, как по её щеке скатилась ещё одна слеза. С лёгким движением пальца он смахнул её — и убрал руку. — Побудешь со мной? — тихо спросила она. Они сидели рядом, не проронив ни слова, слушая, как потрескивают угли в камине и капли дождя мерно стучат по оконному стеклу. Добавьте к этому ровное дыхание женщины рядом — и веки сами начали тяжелеть. —Прошли годы, — проговорила Гермиона, выводя его из полудрёмы. — Это из-за алкоголя? — Отчасти, — Она отвернулась, уставившись в потолок. — И из-за тебя. Он зажмурился от этих слов, глубоко вдохнул, а затем снова взглянул на неё, нахмурив брови. — Из-за меня? Его голос звучал низко и сонно, но он заставил себя сосредоточиться. Ему искренне хотелось понять, как он мог стать причиной этого срыва. — Ты ушёл, — сказала она, и на её щеках проступил румянец, будто признание само по себе было слишком откровенным. Он пытался осмыслить глубину её слов, а она сделала глоток чая и едва улыбнулась. — Ты добавил виски. — Так делал твой отец, — тихо ответил он. Она снова улыбнулась и сделала ещё один глоток чая. Родители Гермионы. Единственная тема, которую она всегда избегала в разговорах. Никогда не упоминала их — ни вскользь, ни всерьёз. Он пытался расспрашивать в школе, но ни Джинни, ни Луна не желали обсуждать это. Всё, что он от них слышал: «Это сложно. Она расскажет, когда будет готова». Он знал, что так и есть, но это не унимало его любопытства. Особенно теперь, когда он наконец увидел фото её отца. Того самого человека, которого встречал буквально на днях. Мужчину, которому не раз покупал кофе. И, по-видимому, у него была другая дочь. Желание, чтобы она заговорила с ним так же доверчиво, как в Хогвартсе, стало сильнее, чем когда-либо, и он был достаточно эгоистичен, чтобы надеяться на это. Он оторвался от стены, чтобы лучше разглядеть её. Она допила чай, поставила чашку на тумбочку и натянула одеяло до живота. Её щёки порозовели, а пальцы беспокойно теребили шов на одеяле. — Прости, — выдохнул он едва слышно. Слёзы тихо катились по её лицу. Он сомневался, что она вообще осознавала, что плачет. Он протянул руку и стёр их — и в этот момент она подняла на него глаза. — Я уже простила, — сказала она, сжав его руку. — В ванной есть немного «Сна без сновидений»… если я не разбила его. Он быстро поцеловал её пальцы и пошёл за зельем. Пока она лежала, он подогрел ей ещё чаю и добавил зелье в чашку. Она выпила всё в два глотка и сползла под одеяло. Когда Драко собрался попрощаться, Гермиона из последних сил сжала его руку. — Останься, — её голос был тяжёлым от наступающего сна. — Пожалуйста. — Ты уверена? Дело было не в том, что он не хотел. Обычно он оставался после подобных эпизодов — хотя бы до тех пор, пока она не засыпала. Но сейчас всё ощущалось… иначе. — Абсолютно, — она уткнулась лицом в подушку, закрывая глаза. — И хватит играть в джентльмена. Сейчас слишком холодно, чтобы спать поверх одеяла, как ты обычно делаешь. — Слушаюсь, мэм. Он усмехнулся, заметив, как уголки её губ чуть дрогнули в ответной улыбке. К тому моменту, как он улёгся рядом, она уже погрузилась в сон. Её ровное, размеренное дыхание убаюкало его лучше любого снотворного.