Два волка

Еще ни одному из живущих людей не удавалось погрузиться в прошлое Воландеморта, пройти теми же дорогами. Долохов задумчиво потер переносицу, посмотрел на волшебников рядом с собой: молодые и наглые, внешний круг, не знающие и не чувствующие, к какой тайне причастились. Они надменно фыркали над развалинами приюта, хвастались «силой Повелителя», не слышали, как стонут обожженные останки. Здесь он рос, здесь напитывался ненавистью, мстил, страдал. Там, поодаль, расположился стихийный мемориал с полуразрушенными табличками, отсюда родом незнакомец, сумевший что-то напомнить человеку глубоко внутри темного лорда. Тому, за кем когда-то пошел Антонин. Какой же силой обладает этот маггл? Осень в приюте Вула тоскливая, ветер обметает дорожки, качает оголившиеся деревья. Зовет и плачет. Долохов проходит вперед, положив на землю черный от копоти обломок, чужое сердце, оно должно быть здесь, пусть уже не стучит, тихо усыхая в своей гробнице. Молодняк топчется, дышит в затылок, словно зверье, поджидающее, когда вожак ослабнет и его можно будет загрызть. Долохов не дает ни шанса, он по-прежнему силен, вырвут палочку — воспользуется руками, лишат их — загрызет клыками. Он опасен. Он предан своему Лорду гораздо дольше любого из стоящих здесь. Поэтому он отдает приказ искать в округе, а сам неспешно уходит вперед, вглубь маггловского мира. Долохов — ищейка, неутомимая, взрывающая носом землю в сантиметрах от добычи. Кем бы ни был незнакомец, он найдет его, мертвым или живым.

***

Воландеморта часто называли безумцем, за глаза или в лицо, они имели на это право, змеевидная внешность, жестокость и сила позволяли, но никогда прежде он не чувствовал себя в самом деле больным. По ночам ему приходилось вставать с постели, холодными трясущимися руками упираться в подоконник и долго смотреть в темноту, единственное пространство, лишенное зеленого света. Сны походили один на другой, в них проступали очертания человеческого тепла, горечи, желания. Там кто-то тянул руку, позволяя слышать гулкое сердце. Там он впервые был с кем-то равным себе, кому не требовались доказательства силы. Просыпаться значило умереть. Потому что здесь было холодно. Тоскливо. Темно. Он походил на падкое существо, готовое прямо сейчас броситься к свету, войти, раствориться. Но его не было. Сколько бы Воландеморт ни звал. Авада не приносила удовольствия, оказавшись фальшивым отражением. Балдахин кровати сменили на изумрудный, но грязный, слишком темный и не живой. А он все искал, бредил, всматривался в осеннюю тишину. Где-то оставался последний осколок, может быть, способный дать передышку измученному сознанию. Гарри Поттер. Его глаза. Сколько смотрел в них прежде! И ведь не раз подмечал, как необычен блеск, как они горят силой и никогда — страхом. Нужно было решать, что делать с мальчишкой, убить, безусловно, убить, но прежде — увериться, что в нем нет того света, а если есть… Что ж, Воландеморту достанет сил приковать его к себе навечно. Интересно, без рук и ног он будет так же гореть? Гарри Поттера держат в подвале. Фигуру, прислонившуюся к стене, узнаешь не сразу, такой худой и изнеможденной она выглядит. Кожа на запястьях натянулась, вот-вот лопнет, по подбородку недавно струилась кровь, кажется, смерть кружит вокруг человека, поджидая, когда удастся вцепиться костлявыми зубами в его плоть. Воландеморт встает в тени, продолжая наблюдать за сломленным героем. А ведь какой бравадой жил! Сейчас он другой, дышит, хрипит, в уголках глаз копится влага. Жалкое зрелище. — Живой? — звонко вопрошает голос. Воландеморт ведет головой, с легким удивлением замечая нового человека, подрагивающего от собственной смелости. — Что тебе нужно? Драко Малфой покрепче перехватывает палочку. Да, на Люциуса он не похож, помнится, в этом возрасте лорд Малфой был куда решительнее… — Ты скоро умрешь… — Хочешь узнать, нет ли у меня последнего желания? — смеется, прерываемый надсадным кашлем, кровь снова капает на подбородок, скользя по треснувшим губам. Воландеморту интересно, куда заведет случайный разговор, и лишь потому он не видит зарождающийся огонь в чужих руках. А Гарри Поттер подползает ближе, упирает лицо в решетку, да так, что очки жалобно трещат, облепляя глаза. Потемневшие от боли, полные глубокого зеленого света, они вгрызаются куда-то, мешая вздохнуть. — Ну, почему ты молчишь, Малфой? Зашел поглумиться — так давай, я здесь. Как рука взмывает в воздух и совершает движение, Воландеморт не видит, все его внимание приковано к глазам пленника, недостающему кусочку снов, сейчас он подмечает, как удивительно похожи губы, шея, пальцы. — Круцио! Конечно, каждый Пожиратель хочет выслужиться перед ним, но сейчас Драко совершает ошибку, потому что Поттера отбрасывает назад, выгибает в дугу, слышны стоны и хрипы, но самое жуткое — той же болью взрывается собственная грудная клетка. Темнота нарастает, поглощая удивленное, бледное от ужаса лицо мальчишки и недвижимое — героя, захлебнувшегося криком. За все прожитые годы начинало казаться, Гарри Поттера убьет лишь дюжина Авад и, может быть, сожжение, но внезапно он не поднимается и после пыточного. Лежит сломанной куклой за прутьями клетки, закативший глаза, и не дышит. Воландеморта омывает ликующая волна, вслед за которой нарастает боль, собственные легкие едва стягиваются, чтобы впустить воздух. Он тоже падает, безотчетно, с трудом пойманный руками соратника. И больше не движется. Не видит и не слышит поднявшегося шума, как Пожиратели окутывают испуганного Малфоя шлейфом выкриков и угроз, как перед ним встают с палочками на изготовку родители и как в толпу вливается горячим адовым пламенем Долохов. — Назад! — рычит, обнажая клыки. — Он убил Повелителя! Предатель! — Каждого, кто тронет Драко, будет ждать схватка со мной! Он верен всего нескольким людям, и эта преданность стоит куда больше, чем рабская услужливость остальных. Но Воландеморт мертв — так им кажется, потому что он продолжает лежать на камнях, его грудь не движется, глаза плотно закрыты, а сердце… Было ли оно прежде, чтобы сейчас стучать? К Долохову примыкает Северус, темная лошадка, множество раз предавшая сторону света, сторону тьмы, буквально следующий в списке на уничтожение. Однако он здесь, смертельно бледный и оттого не менее опасный, плечом прикрывающий Драко. Будь Воландеморт в сознании, он непременно задался бы вопросом, каким образом соратник узнал о произошедшем в подвале? Остальных Пожирателей подняла метка, выгорающая с кожи, испуганные выкрики Малфоя и еще, кажется, прозвучал взрыв… — Предатели, — щерится молодняк. — Авада! Луч ударяет в кладку за ухом Люциуса, что служит сигналом для бойни. Которая, впрочем, длится совсем недолго. Защита менора странно молчит, словно ее и нет вовсе, Малфои уходят в оборону, пока Долохов скручивает ретивых. Он движется быстро, орудует двумя палочками, а когда выбивают одну, вынимает кинжал. — Щенки, — фыркает почти добродушно, если бы не отблеск стального света в глазах. — Северус, оттащи-ка их подальше, не хотелось бы запнуться. Белла, если ты не перестанешь целиться в меня, я тебя прокляну. Проверь Лорда, Драко не трогал его. Мысль впервые отражается на лицах, Лейнстрейндж медленно отходит, приседая над телом Повелителя, проводит рукой, затем еще раз и еще, пока не вцепляется в ниточку пульса. — Жив! Снейп!.. Они уносят его наверх, в покои, где долгое время колдуют над измученным телом, разрушающимися клетками и странно живым сердцем. Люциус опирается о стену собственного подвала, оставшись наедине с семьей, встречает мелькнувшего в дверях Долохова бледной улыбкой. — Поттер мертв, да? — А что ты хочешь, чтобы я ответил? Подумай хорошо. — О чем это… Мерлин, не умер? Антонин пожимает плечами, его глаза остаются пугающе серьезными, на дне таится осевшая горечь. Он подходит к темнице, отпирает ее, мягко расправляя зажавшееся тело, укладывая руки поверх каменной груди. Тонкие, бескровные пальцы гладит дольше положенного, если бы в самом деле потерял кого-то значимого. — Вы бы хотели похоронить его? За спиной слышатся краткие вздохи, вскоре превращенные во всхлипы, и Люциус с трудом удерживается, чтобы не закричать, потому что из темноты выныривают лица Грейнджер и Уизли. — Ч-что… — Помолчи, пожалуйста. Если бы не они и Северус, молодняк раскатал бы нас в лепешку. За Гарри пришли? Грязнокровка кивает, на негнущихся ногах подходит ближе, падает на колени, и Долохов позволяет ей забрать вихрастую голову, уложить ее, обливая редкими слезами. — Он не должен был умереть. Это ведь обычное Круцио, — Драко поглощен зрелищем не меньше, дрожит с ног до макушки, огромными глазами уставившись на бывших сокурсников. Кулак долговязого рыжего парнишки бьет его с такой силой, что никто из взрослых магов не успевает помочь, но потасовки не случается, Нарцисса перехватывает руки мужа и тоже плачет, тихо и скорбно. В тишине щелкает зажигалка. Уизли курит, сплюнув под ноги, наколдовывает послание, и огромный кот ускользает сквозь стены. — Как вы сняли защиту? — Есть способы. — Надеюсь, вы понимаете, что другим здесь лучше не находиться… — Естественно, мистер Долохов. Если Сириус своими глазами увидит Гарри, поместье перестанет существовать. Рон, дорогой, позволь мне, — Грейнджер перенимает сигарету, сурово затягиваясь три раза и лишь затем выдыхает, — для войны нас слишком мало. Опрометчивых поступков на сегодня достаточно. Гарри бы не простил… Она не срывается до сих пор только потому, что не верит. Держит на руках голову друга и не верит, гладит его спутанные волосы, целует лоб, глаза, наверняка упрашивая про себя очнуться. Долохов садится рядом, упирая подбородок в колени, такая детская, обманчиво беззащитная поза, но здесь и сейчас, бок о бок с врагами, он в самом деле спокоен. Эти люди шли за товарищем, успей они на мгновение раньше… — Вот как все кончилось, — шепчет Северус в дверях. Почему прежде никто не замечал за ним привязанности к мальчишке? Люциус беспомощно качается, не готовый нарушить прощание с Гарри Поттером, ослабленный случившимся. Драко сидит на полу у его ног, растирая опухшую щеку, продолжает бормотать: не хотел, не хотел… Но он — убийца, ведомый желанием выслужиться. Глупый ребенок. — Я думал, что почувствую, если мы не успеем. Оказалось, пустоту. Не боль, не ярость, только пустоту. Даже плакать не могу, Северус. Гарри пытали, его убили, а я сидел в безопасности, играл в шахматы, шутил, смеялся, все убеждал себя: время есть. Так почему же его вдруг не стало? — Рон… — Не нужно. Меньше всего на свете я хотел бы, чтобы меня утешали. Гарри мертв, да? С этим уже ничего не сделаешь. Можно только помнить его. Помнить, зачем он пришел сюда, зачем терпел… В последний момент голос Уизли сломался, и Долохов не мог винить его за это. — Я прошу вас не забирать тело Гарри, во всяком случае какое-то время. От скорбящих гриффиндорцев не остается и следа, палочки Грейнджер с Уизли одинаково направлены в грудь. Только Северус осторожно скользит между, упираясь взглядом в лицо: — Почему, Антонин? Какие планы на него у Лорда? — Успокойтесь. Мерлина ради, если мы сейчас начнем сражаться, сюда слетятся все Пожиратели. Я признаю право на захоронение покойника, особенно Гарри Поттера, мальчик достаточно страдал… — Тогда к чему все это? Хочешь, чтобы я поверил в твое сочувствие? — А я — в твою верность? Снейп, не глупи. Сегодня ты показал, на чьей стороне находишься, но до сих пор никто не убил тебя. Достаточный повод для Долга Жизни, не находишь? — На мне хватает долгов, Антонин. Уж один предать я способен. Долохов продолжительно вздыхает, медленно, под прицелом палочек вынимая из внутреннего кармана бумагу, пожелтевшую от времени. Малфои так же все как один готовы напасть. Воздух трещит от напряжения. — Посмотри сюда. Только внимательно. Снейп перенимает фотографию, секунду его лицо не меняется, а затем… Наверное, похожим образом выглядел он сам в маггловском архиве, когда разглядел среди приютских детей два имени: Том Реддл и… Гарри Поттер, 1941 год. Мальчишка похож на своего двойника, улыбается прямо в камеру, даже на черно-белой пленке удается заметить сверкающие зеленые глаза. Стоит вплотную к будущему Лорду, жмет его руку и чуть-чуть выступает плечом. — Как это возможно… — Лорд искал человека с именем или фамилией на «Г», как видишь, он здесь. Умер десятки лет назад от эпидемии гриппа. Дайте ему посмотреть сначала на фото, а затем и на труп, после этого можете спокойно похоронить мальчишку. Северус, поверь мне, так будет лучше. Грейнджер протягивает руку, перенимая фото, долго всматривается в него, оглаживает пальцами: — Это Гарри. Один в один, даже имя. Рон, это наш Гарри. — Да. Он был почти таким же на первом курсе. Как такое возможно, Гермиона? Маховик? — Вряд ли. Артефакт не меняет возраст. Единственная версия — однофамилец, тезка, но, думается мне, не все так просто. Гарри пришел сюда сам, сбежал из дома, никого не посвятив в свои планы… Сириус будет рвать и метать. Вдвоем они замолкают, и фотография проходит следом. Кажется, в этот раз все решается в пользу Антонина. Воландеморту лучше своими глазами увидеть тело Гарри Поттера, чтобы отпустить вражду, только тогда возможно похоронить мальчишку. Грейнджер берет клятву с него по истечению трех суток передать покойного на границе менора, Уизли скрепляет. Еще какое-то время вдвоем они проводят здесь, вблизи друга, касаясь его, смаргивая пустоту из глаз. Долохов случайно приобщен к действу, ему жаль парнишку, что бы ни думал Северус, не потому что он оказался связан с Лордом теснее пророчества, а просто из уважения. Пришел сам, сдался на милость пыткам и умер тихо, кажется, напоследок рикошетом ударив по всем. Им не удавалось общаться прежде, но человек, с младенчества сражающийся с сильными магами, вызывал трепет. Когда враги уходят, Люциус предлагает перенести Гарри в комнаты, чтобы никто не подумал надругаться над ним. — Мертв? — спрашивает в тысячный раз. Чтобы услышать тоскливое: — Мертв. Долохов был странным магом, но отличным воином, потому что только воину хватало выдержки скорбеть по противнику.

***

Гарри вновь в темноте, знакомое чувство. И Смерть здесь, напротив него, в ожидании последнего шага. — Удалось? Войны не случилось? Ведь Том теперь должен вернуться, одновременная смерть крестражей высвобождает их, если носитель остается живым ближайшие сутки. Душа соединяется. Улыбка скользит по губам, вымученная долгими скитаниями. — Все получилось? Вместо ответа Смерть проводит чернеющим рукавом, высвобождая края света, сквозь которые проступает лицо мужчины, черты, узнанные, повзрослевшие. Том Реддл садится в постели, протягивая настоящие руки, какое-то время его лицо хранит отпечаток сна, и лишь затем искажается в муке. Он зовет его, кричит от боли и страха. Светлые ореховые глаза вдруг медленно темнеют, становятся почти черными. Безумие сжирает их. А после случается война. Гарри видит, с какой остервенелой жестокостью перерождается Воландеморт, уже без крестражей, он не походит на монстра, но внутри остается им. — Почему… Почему ты не живешь, черт побери! Тома вновь не существует, словно он возможен только рядом с Гарри. Смерть касается замершей груди, прошибая холодом. — Моя воля… Исполнена не до конца… Верни… Спустя томительное ожидание сердце запускает свой бег.

***

Гарри. Его звали Гарри. Это был мальчишка, на несколько сантиметров ниже приютских ровесников, худой и ловкий, странно сочетающий в себе серьезность с теплом. Том мог бесконечно отогреваться рядом, только посмотрев в зеленые глаза, сжав пальцами чужую кисть, прислушиваясь к дыханию по соседству. С ним он был… живым. Гарри принял его целиком, со всеми странностями, называя их чудесами и волшебством. Кажется, даже за сожженное покрывало совсем не винил. — А ты можешь еще? — сверкал улыбкой. Глупый, глупый человек. Зачем он пришел? Для чего показал, какой может быть привязанность? Том бредил им, болезненно переживая разлуку. Дети так и вились рядом, Керк подходил, привлекая внимание, распаляя огонь внутри. Это было неправильно, но он уже не мог без Гарри, не мыслил себя без него. — Ты обещал быть рядом, — вот, что он шептал на ухо холодеющему трупу. Вот, отчего вычеркнул из памяти единственное существо, способное понять… Чтобы через много лет насылать Аваду на точную копию своего безумия, не помня ни имени, ни внешности человека из прошлого. Случись все иначе, смог бы он убить Гарри Поттера? Никогда. Ни одного из тех, кто носил его имя, кто хотя бы отдаленно имел зелёные глаза под черными вихрастыми волосами. И всё-таки сделал это. Позволил умереть. Больно будто впервые. Неужели все Гарри рождаются, чтобы мучить его? Том сел, закрыв лицо руками, беззвучно сотрясаясь от слез, первых за долгие годы в темноте. Лорды не плачут, не зовут видение, не страдают от чувств… А он готов был вырвать сердце, искромсать душу тысячи раз, только бы забыть своего мальчишку. Пальцы провели дорожку от глаз, наткнувшись на что-то странное, почти незнакомое, в последний момент опознав как… Нос! Вскочив, Том кинулся к зеркалу, чтобы через мгновение пораженно оглядывать себя настоящего, не змеевидное тело, а живое, повзрослевшее, красивое лицо. Грудь, живот, бедра. Это был он, горячий, с бурлящей кровью. Почему сейчас? Почему, Гарри… Ведь кто, как ни ты, виновен в случившемся, верно? Том расхохотался, с силой впечатав кулак в стекло, не чувствуя осколков, порезавших драгоценную плоть. Гарри чертов Поттер изощренно мстил с того света, напомнив не только о себе, но и о жизни, которую, как он сказал?.. «Ты должен прожить счастливо». Глупец! Война, как колесо Сансары, запущена, только теперь под ее тяжестью ляжет целый мир, каждый, хоть сколько-нибудь причастный к тебе. Дамблдор, Орден, проклятые магглы, Малфой, лишивший дыхания мираж. — Долохов, — но для начала он должен убедиться, что тела мальчишки не касались чужие руки. Антонин появился через секунду, точно ожидал вызова всю ночь. Бледный и решительный, он отреагировал на новую внешность лишь кивком головы. — Повелитель, вы просили… — Забудь. Отведи меня к Поттеру. Том ожидал, что Гарри оставят в темнице, но предусмотрительные Малфои перенесли тело в покои, смежные с его собственными. Ни Люциуса, ни Нарциссы видно не было, должно быть, они тряслись над сыном, справедливо предвидя гнев своего лорда. Он лежал на кровати, повзрослевший, каким мог быть, не случись вспышки гриппа. Том подошел ближе, еще и еще, пока не упал совсем рядом, коснувшись запястья пальцами. Один в один его Гарри, совсем как раньше, только грудь кажется еще болезненнее. Она едва дрожит в стремлении вдохнуть, воздух с трудом продирается сквозь сломанные ребра… — Живой, — с трепетом шепчет Том, уже не осознавая, что мальчишка только внешне похож на человека из прошлого. Сейчас ему кажется, это совершенно не важным. — Снейпа ко мне! Пусть этот Гарри чужой, пусть, когда он очнется, попробует сбежать, никто ему не позволит. Больше — никогда. Если так возможно заглушить боль, Том сделает это. Потому что стоит векам на бледном лице затрепетать, как под ними оказываются зеленые глаза. Совсем как прежде они смотрят на него сквозь марево боли, и губы шепчут: — Том… Это ты? — Это я, Поттер, — ему одному он позволит произносить проклятое имя. — Раньше ты звал меня Гарри… Первое время ему кажется, он ослышался, наверняка, мальчишка бредит, чудом удерживаясь в сознании, но следом звучат слова, разбивающие все естество: — А помнишь уток в пруду? Ты… сказал тогда, что мы лишь… оттягиваем их смерть. Сейчас ты делаешь то же. Том… ведь ты обещал мне жить счастливо. Почему… Это — Гарри. Немыслимым образом его Гарри, знающий то, о чем никогда не слышал даже Дамблдор. Когда он снова теряет сознание, Том кричит в проем имя Снейпа, как прежде кричал, когда осенняя ночь воровала тепло из его рук. И ни на шаг не отходит от постели, следит за зельеваром, готовый в любой момент совершить невозможное — воскресить, принести кровавую жертву, только бы человек с именем, внешностью и душой Гарри жил. Позже он с трудом уходит, запечатав двери таким образом, чтобы в любой момент знать, что происходит за ними и ни за что не выпускать человека наружу. Если случилось чудо, и его Гарри вернулся, он не может позволить ему уйти. Только не сейчас. Том прикасается лбом к плитке в ванной, полубезумным взглядом окидывая отражение в зеркале. Вот, каким он стал. Пусть сейчас внешность стала человеческой, даже красивой, за ней кроется уродливая душа. И Гарри знает, Гарри видел. Теперь в нем не достанет мужества принять своего друга таким. Впрочем, Том всегда ненавидел дружбу, нет, их связь нечто большее, необходимое ему сильнее воздуха. Он — чудовище, готовое держать взаперти личное сумасшествие. Гарри останется здесь навсегда, состарится и умрет тогда, когда ему это позволят. Прожить еще одну жизнь без него невозможно. А Том собирается быть бессмертным. — Пойдешь ли ты за мной теперь? Он старается не думать, какими глазами на него посмотрит Гарри, как только сможет сесть в постели. Потому что презрение представляется куда страшнее смерти.