Два волка

Первым, кого увидел Гарри, едва очнувшись от болезненной пустоты, был Долохов: опасный темный маг сидел у постели, скрестив длинные ноги, читал книгу и иногда тонко фыркал себе под нос. Эта картина была настолько сюрреалистичной, что он подумал о собственном безумии и на всякий случай ощупал голову руками. Запястья горели, в ребрах засела крошка, мешающая дышать, а лоб… Был чист. — Проснулся? — глубокий баритон проехался по нервам. — Как дышится? — Неплохо, — ответил ему Гарри, решая, в какой момент его жизнь превратилась в нечто подобное. — В следующий раз попробуй лгать увереннее. Я же вижу, как ты морщишься. Выпей, — пальцы подхватили склянку с зельем, втискивая в пространство между его подбородком и шеей. — Яд Снейпа, латает переломы и гадким слоем оседает в горле, рекомендую. — Спасибо. Жидкость пахла стухшим морем, Гарри постарался не дышать, но вкус в самом деле был изумительным. Зелье, кислое в начале, по мере скатывания по языку, приобретало жуткую горечь. Однажды он уже пробовал его, в прошлой жизни, следя за тем, как Гермиона погружает черпак в котел, поднося затем ко рту Рона. Тогда они прочувствовали на себе все последствия круциатуса. Пальцы дрожали. Озноб пробивался сквозь толстый слой одеял, Гарри едва мог согреться, а Долохов… Посмотрел вдруг прямо на него карими, почти черными глазами и быстро взмахнул палочкой. Мышцы расслабились. — Сейчас начало ноября, вторые сутки после… Смерти. У тебя сломано три ребра, четвертое уже поправили, оно порвало легкое. Сотрясение, общее истощение, могут быть провалы в памяти. Чувствуешь что-нибудь из этого? — Если вы хотите узнать, помню ли я, кто такой Воландеморт — вполне, — горечь сочилась сквозь губы, удалось ли спасти душу Тома? — Что дальше? Будете лечить, пока не смогу встать против Хозяина в финальном сражении? Он дерзил. Прыгал с Астрономической башни в пропасть, исподволь изучая границы дозволенного. Долохов славился своей жестокостью, обманчивым спокойствием и умением в секунду лишать жизни. Но когда Гарри боялся? Если ты носишь имя Мальчика-Который-Выжил, все остальное перестает иметь значение: новая смерть? Пожалуйста. Пытки? После уже перенесенных — пустой звук. Чем еще ему могли угрожать? — По глазам вижу — и впрямь готов, — хмыкнул мужчина, через секунду совершив новый невозможный поступок: к Гарри потянулась рука, — Антонин. Его ладонь была сухой и теплой, несоразмерно большой на фоне юношеской. А еще она пожимала очень уверенно, словно скрепляя безмолвный договор. — У тебя есть вопросы, я понимаю, но отвечать не буду, уж прости. Можешь спать, смотреть в окно, ходить в туалет — дверь напротив, но в коридор ни ногой. С семи часов утра и до девяти вечера приставлена сиделка, всего кандидатов трое: я, Северус и Нарцисса. — И что же входит в ваши обязанности? — Следить, чтобы ты не убился. Гарри вскинул бровь. По ощущениям, всего секунду назад он замерзал на камнях, истекая кровью, а теперь… Что изменилось? Антон улыбнулся, с видимым удовольствием поясняя: — У Лорда есть ощущение, что, очнувшись, ты непременно попробуешь выброситься из окна. К слову, спасибо за адекватную реакцию, Люциус предполагал слезы и крики. Гарри со вздохом опустил голову на подушку, размышляя, стал бы существующий в этом времени Воландеморт опасаться самоубийства своего пленника? Неужто Том… — Следующее зелье нужно пить через два часа, в туалет хочешь? Нет? Тогда спи, я почитаю вслух. Вы, молодежь, совсем перестали интересоваться классической литературой, — он взял книгу, перелистнул почти в самое начало и, прокашлявшись, все тем же густым, успокаивающим голосом начал читать: — «В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой…» Прикрыв веки, Гарри слушал о мучениях Понтия Пилата, чьим единственным утешением долгие годы был пес, даже в жаре, в ненавистном городе, прокуратор не находил и тени приюта. Смущенный Иешуа — заключенный, главной виной которого были речи перед малограмотным народом, встал перед ним, в больших глазах отразилось небо: — «Добрый человек», — Антонин запнулся. — Знаешь, это мои любимые главы. Я прочту тебе сначала их. «Это меня ты называешь добрым человеком? Ты ошибаешься…» Понтий Пилат мучил человека перед собой, не осознавая, но чувствуя, как с каждым ударом плети по коже душа покрывается рубцами. Он казнил Иешуа и еще долго смотрел, изнывая от головной боли, как по площади ведут человека, голые стопы режет камень, горечь льется рекой. Голосом Долохова говорил Ершалаим, плакал Левий Матвей, жгло солнце, скрипели столбы с приколоченными к ним преступниками. Это его словами страдал одинокий, множество раз совершивший зло человек, искупающий всего один проступок в своем вечном посмертии. Понтий Пилат умер задолго до того, как получил прощение. Прокуратор сидел в саду, проводя рукой, точно подзывая кого-то, и этот кто-то все не решался подойти. Иешуа. Иешуа. Гарри дрогнул: Том появился в темноте, беспрерывно называющий имя. Таким он был за гранью, прежде чем вновь окунулся в безумие: Гарри, Гарри. Руки рвали волосы на голове. Гарри… Он, не Понтий Пилат, мучился от боли, Крысобой с лицом Драко накладывал пыточное: меня ты зовешь добрым человеком? Меня? Долохов читал страстно, его руки сжимали книгу до хруста. Иешуа подошел к прокуратору, от звука шагов что-то дрогнуло в сильном теле, лицо обернулось: — «Скажи, ведь этого не было? Казни не было?» — Конечно не было, — прошептал Гарри, точно видел перед собой только искаженное мукой лицо Тома. Ничего не было. Понтий Пилат не совершал ошибки, Иешуа не был казнен на столбах, и тебе тоже не нужно думать об этом. Войны не случилось, Воландеморт побежден, как и годы беспросветного существования. Ты не мучил меня, не убивал, не были произнесены страшные слова, Драко, знаешь, просто мальчишка. Его пыточное останется звуком в подвале. Все еще можно исправить. — Ты читал книгу прежде? — Нет, я… Решил, что так будет правильнее. Прокуратор отдал приказ казнить Иешуа, но сделал это только потому, что не видел иного выхода. Он уже искупил свою вину. Слышишь, Том? Не было. Ни смерти, ни одиночества — ничего не было, ты можешь жить. Гарри стер слезы. Он скажет ему, обязательно скажет, как только Том появится здесь. — Я читал эти главы в юности, — тихо вздохнул Антонин, — еще тогда меня поразила сила привязанности одного человека к другому, даже после смерти мучиться от осознания содеянного… Всего единожды встретившись с Иешуа, Понтий готов был пойти за ним, мстил обидчикам, но больше всего — себе. И себя же обрек на вечность один на один с совершенным злом. — Спасибо, что рассказал их историю. — Не за что, Гарри. В последнее время я все больше думаю о ней. Скажи, каково это — умереть? Здесь считают, ты просто выжил, но я щупал пульс, я видел, что тело мертво. Для чего ты вернулся? Для чего? Может, правдивее будет сказать: для кого. Мальчишки с острыми коленками, внимательным, жестким взглядом светлых глаз, человеку, рядом с которым Гарри чувствовал себя правильно, словно так и должно быть: вот он, вот Том, повсюду мир и в него они идут вместе. Антонин ждет ответа, но кто в здравом уме готов услышать историю их дружбы? С чего все началось? С убийства. Чем продолжилось? Смертью. Гарри рассмеялся бы, случись это с кем-нибудь другим, но теперь он мог только жалко растягивать губы. Больно. Не от ран, не от зелий — внутри, невыносимо, так, что хочется плакать или забыться. — Каким он был? — большая ладонь опустилась на голову, мягко приглаживая волосы. — Твой Том? — Как… Откуда?.. Долохов улыбается, грустно, понимающе, перекладывает из книги картон, служащий прежде закладкой, а там их фото: можно разглядеть во втором ряду сумрачного Тома, его руки, повисшие вдоль тела, Керка в правом углу, малышню пониже и вдруг некого Гарри Поттера. Замер, не шевелясь, выступая плечом, точно в попытке загородить приятеля, и никому не пришло бы в голову, в каком положении они окажутся после, множество лет спустя. Что мальчик почти не вырастет, умрет сначала от гриппа, а после — от пыток, казненный на глазах другого, и что тот будет кричать в пустоту имя, словно последний значимый механизм своего мира. И не решится зайти, приставит охрану, вылечит, чтобы держать здесь до конца. — Он всегда был особенным. Знаешь, про таких говорят: это будет твоей самой большой ошибкой или спасением. Том… Это Том. — Я встретил его много после приютских лет, в Албании. Раньше остальных, — Антонин замялся, убрав руку с головы, посмотрел в окно: ночная темнота расступалась. Выглянула луна, осветив голые ветви деревьев, должно быть, когда-то у менора разбили парк, и теперь он вырос. — Кто-то примкнул, падкий до силы, кто-то, желая отомстить обидчикам или стыдясь собственной крови. Меня же привлек взгляд. Это было одиночество, Гарри. Лорд искал, чем утолить его, совершал страшные, но по-своему великие поступки, и чем дальше он заходил, тем громаднее представлялась пропасть. Я был рядом, потому что верил — однажды ее удастся перемахнуть. Гарри отчетливо видел: застарелая боль ожесточила черты лица. Когда Долохов говорил, его голос становился сухим и трескучим, исчезли мягкие, добродушные нотки, сочувствие и насмешка, словом, всякое живое чувство. — Моя собственная пропасть казалась мне неопродолимой. Тяжело терять людей, тяжело хоронить семью. Тебе ведь это знакомо, Гарри? Быть последним из своего рода. Представь, что и моего больше нет. Я оказался подле Лорда, точно как он затыкая рану, представляя, что кусок окровавленной плоти вполне может сойти за сердце и даже стучать. Но это ошибка. Сейчас я понимаю, и всё-таки, вернувшись, сделал бы тот же выбор. Потому что здесь обрел семью. Воландеморт страшен, велик, но он — не Лорд, не Том Реддл. Если с твоим появлением удалось вернуть его, значит, и эту пропасть еще возможно убрать. — А он в самом деле вернулся? Антонин посветлел, переведя взгляд с окна на Гарри: — Да, — сказал свежо и радостно, — да. Наш Лорд вернулся. Скажи теперь и ты, для чего обманул свою смерть? — Я не хотел войны… Они проговорили много часов, Гарри пришлось еще дважды выпить зелье, сменить подушки под поясницей, потому что та нещадно затекала, и Антонин растирал ее теплыми пальцами. Он впервые рассказал совсем все, выжав до капли: историю первой жизни, большой войны, крестражей. И как умер тот русский Пожиратель, неловко взметнув полами мантии под прицелом палочки Флитвика. Это случилось при Хогвартсе, до того, как умер Снейп и прежде, чем его воспоминания погрузились в чашу. Гарри рассказал про лес, про Смерть, единственное желание, которое вдруг привело его в приют Вула, подарив настоящую жизнь. Том наяву вставал перед ними, все еще нелюдимый, но уже не такой одинокий человек. Антонин терпеливо слушал, не задавая вопросов. И только когда язык с трудом мог повернуться во рту, он рассказал Гарри о взрослом Реддле и о том, как безумие уничтожило его. Вальпургиевы рыцари затевали балы, красавец-Люциус с беременной Нарциссой вальсировали, их Лорд салютовал бокалом: в Англии назревали большие перемены. Министерство лихорадило, рождались законы, ужесточающие статут и одновременно смягчающие отношение к волшебным расам. Риддл привечал таланты, под его руководством Северус смог изобрести Антиликантропное зелье. Темная магия изучалась приближенными: — Ты не будешь знать, как противостоять ей, если тонкости будут умалчиваться. И светлое заклятье способно убить, — ворчал Долохов. — Все было иным, Гарри, все было правильным. Пока разломанная душа не свела Лорда с ума. Представь, как одним днем стихла музыка в залах, а волшебника, решившего спорить, запытали на глазах прочих рыцарей. Так появились Пожиратели. Так за плечами тех, кто остался, вырос груз грехов. Грязнокровки… О, не вздрагивай, пока не услышишь все до конца. Кем они были? Слабые маги, вышедшие из маггловского мира, насаждающие здесь свою культуру. Знаешь, сколько из них ежедневно нарушают статут? Тысячи. Лорд желал немедленного изъятия таких детей из семей, патронажа над ними. После же — убивал наравне с магглами. Предавшие свою кровь… Дамблдоровские выкормыши, почти ни в ком из них не появлялось желания чтить традиции! Твоя Грейнджер… Возможно, исключение из правил, как и Эванс. Но оно лишь подтверждает, на грани какой катастрофы мы живем. Если статут рухнет, если к магии начнут относиться как к забаве? Что станет с нами? Гарри зажмурился. Антонин жал на нужные точки с той же страстностью, с какой читал ему книгу. — А сейчас есть шанс что-то изменить? Новой войной? Геноцидом? Каких идей придерживается Том? — Ты мне скажи. Случись сражение, чью сторону примешь? Человеку для жизни нужна идея, моя ясна: возродить величие магии. Для этого я согласен верить Темному лорду, выставить палочку против маггла, грязнокровки, чистокровного — любого из них. А ты? Когда же наша жизнь станет простой и понятной? Гарри опустил голову на спинку кровати, хватая воздух ртом: проклятая гипервентиляция, ребра саднили, зелье теряло свою силу. Том, ведь было легко представить, как ты будешь прежним, но между приютским ребенком и мужчиной, желающим перекроить мир, огромная разница. Такого в спокойном доме не вообразить. Нет, у тебя есть сила и стремление с помощью этой силы совершить переворот. — Я спрашиваю, потому что вижу: Лорд не поднимет палочку против тебя. А еще никакие заклятья, патрули и сиделки не сдержат Мальчика-Который-Выжил, если тот что-нибудь решил. — И что же будет? Гарри показалось, Антонин вновь изменился, теперь это был верный человек Темного лорда, покачивающий на ладони кинжал. Острие точно указало на громкое сердце: — Проще убить тебя, Гарри. Быстро, сейчас, пока ты слаб и не привел к уничтожению Лорда. Я готов пойти на это, готов испепелить тело, даже если после умру. Потому что в твоих руках власть над Ним. Война случится, Смерть снова попробует исполнить волю, но я уверен, рядом окажется кто-нибудь еще. До тех пор, пока Дамблдор с его идеями не будет сокрушен. — Тогда у меня не остается выбора, верно? Умирать не страшно, Антонин. Страшно возвращаться. Они смотрели друг на друга, один — ослабленный, на острие кинжала, и другой — верный до самого конца. Долохов медленно кивнул, оружие исчезло. — Не совершай глупостей, Гарри. Прежде посмотри в глаза Тома Реддла. Мне бы очень не хотелось тебя убивать. — Почему? — Потому что Понтий Пилат заслуживает прощения Иешуа Га-Ноцри. Книга скользнула в пальцы, раскрываясь на последних словах. Ведь этого не было? Не было? Конечно не было.

***

Северус сидел напротив Нарциссы, перекидывающей петельку через шитье, и не представлял, что ему делать. Там, за стенами, проснулся Гарри и первым, кого он увидел, оказался Долохов: не мягкая, чуть более чем понимающая женщина, не знакомый зельевар, а жестокий, сумасбродный Пожиратель смерти. Он мог довести мальчишку до нервного срыва, наверняка напугал или сделал что-нибудь непоправимое… — Пожалуйста, успокойся, — вздохнули рядом, — я совсем не могу сосредоточиться. — И ты тоже? — хотелось метаться по комнате, заломив руки, кричать, ругаться, словом, хоть как-нибудь выплеснуть напряжение. Нарцисса подняла светлые глаза, посмотрела, затем взмахнула палочкой, призвав бутыль огневиски: — Пей, Северус. Половины стакана достаточно. Пей и не думай о своем мальчике, Антонин справится с ним. — Да, но каким способом? Гарри пытали, а теперь лечат и заявляют, что он будет вечным рабом Лорда только потому, что похож на его приютского дружка! Жидкость привычно обожгла нёбо, скользнув по горлу. Легче, вопреки советам Нарциссы, не стало. Чуть зашумевшая голова с еще большей охотой принялась рисовать картины отчаявшегося, слабого героя. Сколько еще ему предстоит выдержать? И есть ли спасение? Хлопнула дверь. В помещение, где они сидели, просочился Люциус. Не глядя на Северуса, он быстро наполнил стакан, опрокинул и только после сказал: — Через неделю состоится агитационная встреча людей с Томом Реддлом — кандидатом в Министры. Нам нужно обеспечить защиту, предупредить удары Ордена. Честно говоря, не представляю, как это сделать. Стоит только Дамблдору открыть рот, как все тут же узнают настоящее имя Темного лорда… — Или найдется человек, способный повлиять на общественность. — Что ты имеешь в виду, дорогая? Тонкие, изящные губы Нарциссы изогнулись в насмешке: — Ты перенимаешь худшие черты своего собутыльника, милый. Предпочитаю, чтобы меня не называли «дорогой», после Долохова это звучит несколько похабно. — Да, моя леди, — в комнате мгновенно появился лорд Малфой, церемонно склонившись к ручке любимой женщины. — Объясни, пожалуйста, свою мысль. — Гарри Поттер. Если мальчик выступит на стороне кандидата в Министры, но против Дамблдора, общественность взбунтуется… — Живой, невесть где пропадавший! Это гениально! Вот только как переманить его… Империо? Северус закрыл лицо руками. Вновь Гарри используют как разменную монету, не спросив, желает ли он этого? Когда же тебе дадут шанс просто жить… — Исключено, — разлился в воздухе вкрадчивый голос. — Не рекомендую поднимать против Поттера палочку. Втроем они уставились на Антонина, сейчас замершего у двери с самым суровым выражением лица. На бедре выпирала рукоять кинжала, чуть съехавшая, что ясно показало: его использовали, совсем недавно. Потеряв рассудок, Северус вцепился в чужой ворот: — Что с ним?! Что ты сделал? — Ничего. Гарри трижды выпил зелье и сейчас старается уснуть. Снейп, ты меня слышишь? Он жив. Если хочешь, могу принести клятву. Слабость тошнотворно объяла горло. Упав в кресло, Северус покачал головой: вот так, еще каких-то несколько недель назад он славился своей выдержкой, а теперь при малейшем намеке сходит с ума. Долохов прошел мимо, на секунду сжав плечо в ободряющем жесте. Странно, а казалось, в нем нет ни намека на такт. — Почему против Поттера нельзя выставить палочку? Антонин призвал второй стакан, затем сел, закинув ноги на столик, какое-то время молча пил, поджимая губы. — Потому что я встану перед ней, Люциус. Ты хочешь узнать, сколько продержишься в схватке? Мальчик неприкосновенен. Точка. Лучше расскажите мне, для чего вообще требуется применить Империо?

***

По ощущениям Гарри пролежал несколько часов в одиночестве, безуспешно силясь призвать сон. За окном изредка шумел дождь, в коридорах раздавались шаги молодых рыцарей, тех, кого Антонин обещал лично «выдрессировать». Интересно, позволят ли ему присутствовать при этом? А взять урок? В голову лезли глупые, пустые мысли — все, лишь бы не возвращаться к Тому. Теперь они должны быть на одной стороне, перекраивая Англию, или история никогда не закончится. Тяжело. Может, стоило пожелать спокойной жизни?.. Дверь тихо отворилась. В шагах слышалась робость, сжавшая желудок судорогой. Сколько бы лет ни прошло, а этот звук Гарри узнает из тысячи. Том. Так ступать мог только Том. Повернувшись, он почти мгновенно отыскал в темноте чужие глаза и утонул в них. Живые, тусклые от целого потока жутких эмоций, они точно так же впились в его собственное лицо. — Привет… — Гарри, — их голоса произнесли это одновременно, но у Тома вышло как-то жалко, почти с мольбой. — Ты помнишь меня?.. Он словно жаждал услышать отказ, чтобы Гарри сказал ему: нет, кто ты? Куда подевался Воландеморт? — Помню. Величайший темный маг современности опустился на пол, прижавшись лбом к покрывалу, не двигаясь и не дыша. Он ждал, когда в чужих руках мелькнет оружие, чтобы покончить с ним. Но Гарри молчал. Лишь через секунду скользнул рукой вниз, зарываясь пальцами в волосы, перебирая их в ласковом движении. — Я знаю, что совершил непростительное, что ты уже не сможешь посмотреть на меня… Говорить со мной. Но эта жизнь была невыносимой, все, с того момента, как ты ушел, слышишь? Пожалуйста… Он готовил речь, думал, что сказать, но вдруг не смог вспомнить, какие слова должны идти дальше, вместо них вырывалась мольба. — Не покидай меня. Пожалуйста, Гарри. Ничего не имеет смысла… — Я не уйду, Том. — Обещаешь? — совсем как прежде блеснули глаза. — Обещаю. Он так и не поднялся, позволив себе один-единственный нерешительный жест — перехватить его ладонь, сжимая пальцами. Гарри видел, как изменился Том: чудовище, прежде ревнующее к другим людям, выросло и окрепло. Теперь оно мыслило себя только в существовании рядом с ним. — Совсем скоро тебе станет легче… — И что будет тогда? Ты выпустишь меня отсюда? — Нет, — исказились черты лица, мука просочилась наружу, — нет, не проси меня об этом! Никогда. Ты будешь со мной, Гарри. — А если я не захочу существовать вот так, потому что это именно существование, а не жизнь? Том! — Нет. Ты будешь со мной. Он не слышал. Антонин просил посмотреть в глаза при встрече, и Гарри сделал это, убедившись, что душа восстановлена, но безумие совсем не покинуло ее. Том обещал не развязывать войну, уберечь, если потребуется, его друзей, но… — Я не отпущу тебя. Не отпустит. Гарри судорожно вздохнул, к губам приник новый флакон, в этот раз с Умиротворяющим бальзамом. Наскоро выпив его, он с нежностью и тоской коснулся Тома. Бедный, бедный человек. Однажды и тебе станет легче.