Последнее лето

— Кир. Прошу вас, сосредоточьтесь. Я понимаю, что вы устали и не спали почти сутки, но мне очень важно знать ответ на свой вопрос. Это поможет нам, следствию, вашим друзья и лагерю, — следователь снимает очки, сжимает переносицу и опускает папку с протоколом на стол. Курседов устало потирает красные глаза и зарывается в сожжённые волосы руками. — Тогда повторите ваш вопрос, — он смотрит на полицейского вымученным взглядом, без тени улыбки и каких-либо других эмоций. Из-за отдалённого расположения лагеря от города, опрос проводят в одном из кабинетов учебного корпуса. Кир окидывает глазами помещение и вспоминает, как он был здесь на нескольких парах. А сейчас здесь ведут допрос по делу убийств. — Какие отношения связывали вас и Софию Смирнову? — он опускает очки обратно и нагибается ближе к столу, — Кир наоборот откидывается на спинку и задумывается. Какие отношения связывали его и Соню? Хорошие? Что вообще, блять, люди говорят в таких ситуациях? Что делать, если один из твоих самых приятных знакомых оказывается психопатом и маньяком-убийцей? — Я вроде уже отвечал на этот вопрос. Дружеские. Исключительно дружеские. — А что вы в целом можете сказать о ней? Были ли моменты, когда вам казалось, что что-то не так? Может, какие-то слова или действия? — он прищуривает глаза. — Она хороший человек. Всегда была добра и поддерживала нас. Я не могу сказать что-то плохое о ней, — качает головой Кир, что сразу же отдаёт сильной болью во всём теле. — Ваши друзья сказали, что вы были достаточно близки. Это правда? — Не могу сказать, что прям очень, но думаю ближе, чем остальные. Возможно, кроме Али. — В чем заключалась эта близость? — Вы ждете, пока я скажу, что мы спали? Встречались? Ещё что-то? Я этого не скажу, потому что ничего не было. Возможно, в начале смены она была мне симпатична, но это всё. Дальше не срослось, — он отрывает это откровение от сердца и в порыве приглушённой ярости выбрасывает. Их отношения казались для него тем самым, чем-то, что хотелось сохранить только между ними, о чём никто не должен знать. Он не говорил об этом друзьям, хотя они могли догадываться. Следователь вытягивает это, присваивает себе, насыщается этим тёплым моментом, но возможно эти подробности и правда им помогут. И полиции, и Соне. — Хорошо. А что можете сказать насчет её поведения в компании? Она не была агрессивна? Была ли она агрессивна? Кир не знает. Да, девушка могла ответить колко и в целом была остра на язык, но никто никогда не расценивал это как что-то странное. Нередко так отшучивался Миша или Рейз, и никто никогда не видел в этом чего-то необычного. Соня не поддавалась панике в критических ситуациях, или хотя-бы не показывала этого, и всегда старалась поддержать. — Не думаю. По крайней мере, мы не замечали, — пожимает плечами парень. — Честно, я не знаю, что вы хотите от меня еще раз услышать. Что я скажу, что она была психованная, странная? Я этого не скажу, потому что это ложь. Если у вас больше нет вопросов, могу я идти? А то еще немного и я не смогу вообще ничего сказать и отброшу коньки прям здесь, не думаю, что вам оно надо, верно, товарищ следователь? — он встает из-за стола и медленно пятится к двери. — Верно. Позовите вашу подругу, Алию Петрову. С ней тоже нужно поговорить, — просит мужчина. Он отодвигается и медленной походкой подходит к окну. На улице светает. Ещё темно, но уже видно солнце, которое в течение часа-полутора озарит небо. Слышно, как снаружи гудят полицейские машины, туда-сюда снуют школьники с чемоданами. Многие плачут, обнимаются, а кто-то в печальном безразличии сидит на детской площадке, кутаясь в легкие кофточки. Дверь открывается, слышатся скромные тихие шаги. Следователь видит перед собой уставшую и помятую девушку. Скорее всего, она спала. — Здравствуй, — мужчина улыбается и жестом приглашает её сесть. Она сверлит взглядом сначала его, потом стул, но в итоге занимает место, где пару минут назад был Кир. — Как вы себя чувствуете? — он старается говорить мягко, чтобы не спугнуть свидетеля. — Нормально. Давайте сразу к сути, пожалуйста. Без этих вводных, — она обхватывает себя руками, будто ёжась от холода. — Хорошо. По информации ваших друзей, вы были ближе всего к Софии Смирновой, жили с ней в одной комнате, вместе сидели на занятиях. Это правда? — он читает это с листа и поднимает глаза на неё. — Был момент. — Какой она была? — у Али в глазах набираются слезы. Она делает рваный, судорожный вдох, который сдавливает ей грудь. Какой она была? Она была всем. — Она была хорошей, — начинает Петрова, заправляя прядь за ухо. — Не знаю. Искренней, доброй, отзывчивой, честной. За это время мы очень сблизились, болтали вечерами, — она утирает слезы. — Замечали ли вы, что она ведёт себя как-то странно? Может что-то напрягало в её поведении? Странно? Аля вспоминает, как чувственно Соня зажимала её в туалете, как проводила руками по бёдрам, как целовала в шею, нежно обнимала и успокаивала. В памяти всё ещё всплывает момент: пока Соне заламывали руки за спину, она кричала. Кричала всего два имени, её и Кира. Это было так пронзительно и искренне, что их остановили только руки друзей поперек пояса. Было ли это странно на фоне истинной сущности Смирновой? Абсолютно, блять, точно да. — Не думаю. Она была ко всем добра, приветлива, относилась к людям без агрессии. Не думаю, что замечала что-то странное в её поведении. Возможно, я не так хорошо её знала, — на этих словах слёзы снова начинают течь, а дыхание сбивается. Мужчина протягивает ей салфетки, она шепчет слова благодарности и вытирает лицо. — Хорошо. Может у неё было какое-то странное или особенное отношение к кому-то? «Ко мне». Аля хочет закричать это полицейскому в лицо, чтобы он понял, чтобы это наконец до него дошло, но делиться этими подробностями с кем-то ещё не хотелось. Это только для них, на двоих, то что они сохранят в секрете и унесут за собой. Эти воспоминания теплили что-то глубоко в душе, а рассекретить это означало обнажить душу перед всеми. — Нет. Не замечала. Мы были хорошими подругами, с Киром у них было что-то братское или семейное, с остальными — товарищи. Не могу сказать, что было что-то выходящеё за рамки. — Хорошо. Я вас услышал. В целом, можете быть свободны и идти отдыхать. — Что с ней теперь будет? — она поднимает на мужчину стеклянные глаза. Он встает из-за стола и снова подходит к окну. Поют птицы. Мерцают звёзды. Момент, когда свет и тепло встречаются с тьмой и загадками. Скоро это всё закончится. — Ей помогут. В хорошей клинике. Мы уже связались с её родителями, они в состоянии обеспечить ей качественное лечение, — он оборачивается. Ему больно смотреть на неё. Совсем ещё маленькая девочка, которая в свои годы не должна была встретиться с такими вещами, как и кто угодно из детей в этом лагере. У следователя почти сжимается сердце от безысходности и печали, которые плотной дымкой повисают в воздухе. — Она будет в порядке? — дрогнувшим голосом спрашивает она, сведя руки на груди. — Думаю, что да, — отвечает следователь. Девушка больше ничего не говорит, кивает и, также тихо, как и зашла, уходит в коридор. Ровно над этим кабинетом, этажом выше, уже другой мужчина сидит напротив с виду безобидной и забитой девушки. Её лицо красное от слёз, но сейчас оно не выражало ничего, кроме холодного спокойствия. Мужчина напротив неё был не так добр, как его коллега. Ему было всё равно на светлеющее небо, на поющих птиц и голоса детей. — Бежать некуда. Расскажешь, как так вышло, что ты выбралась из больницы и даже смогла попасть в лагерь? — он смотрит на человека перед собой. Появляется ощущение, что это не беззащитная девочка-подросток, а взрослый, осмысленный человек. — Думаете сложно притвориться перед этими врачами, что мне лучше? Они же тупые, как пробки, любые мои слова воспринимают всерьез. Сделать вид, что я ушла в ремиссию не составило мне труда, — она смотрит ровно в глаза. Не увиливает. — Не знаю, не пробовал. В любом случае, в той клинике, куда вас сошлют на этот раз так просто не увильнуть. Лучшая больница в Москве с самым высоким рейтингом выпуска здоровых пациентов. Почему ты решила, что тебе нужно именно в этот лагерь? — Потому что тут был Валера, — она замечает косой взгляд мужчины. — Валерий Дмитриевич. — Вы были знакомы с ним до смены? — Он достает блокнот. — Да. — А если конкретнее? Откуда? — Он же математик. Увидела его один раз на лекциях. Мне снесло крышу. Потом олимпиады, еще лекции, первый разговор, частные занятия. Он был очень интересным, много чего знал, но в остальном — полный ноль. Я быстро потеряла интерес, но вить верёвки ведь никто не запрещал. Потом и ему снесло голову, он носился за мной, писал. А потом меня упекли в больницу. — Почему он продолжил писать? Он знал где вы находитесь? — Да, родители сказали, потому что заниматься из больницы — такое себе. Почему продолжил? Наверное, потому что втрескался в меня и был готов на всё, ради моего внимания. — Как у него появилась идея отправиться в лагерь? — Для него обязанность. Пришел, рассказал. Я сказала, что буду с ним, если он устроит здесь кровавую бойню. Я не могла этого не увидеть. Тем более, нужно же его как-то мотивировать. Вышло, что вышло, — она пожимает плечами. — Зачем вам это надо? — он сощуривается. — Убийства? Хотелось. И все, — она поднимает брови и смотрит неотрывно. — Нет. Зачем вам быть с ним, если для вас он ничего не представляет? — Ну смотрите. Он богат, самостоятельный, статный и уважаемый. От меня бы ничего не требовалось. Всего лишь вносить в его жизнь радость. А еще мне было скучно, — она хлопает глазами и смотрит на полицейского. — Ясно. И вам ничуть не жаль родителей? Друзей? — Родителей? Нет. Они упекли меня в психушку. Мне их не жаль. Друзья? До смены у меня их не было. Ну, а тех, что появились на смене я бы тоже так не назвала, раз они все дают показания против меня. Хотя, если честно, некоторые были милыми. — Вторая вы не одобрила бы это, — он еще раз листает папку с её личным делом. Диссоциативное расстройство личности или просто раздвоение личности. Это объясняло все. — Мне плевать. Это не моя зона ответственности. Вы же говорите со мной сейчас, — она откидывается на спинку стула вразвалочку. — Ясно. Хорошего вам времяпровождения. Жду не дождусь встречи с вашей сестрой, — он захлопывает папку и забирает свои вещи со стола. — Как грубо, — она фыркает и сверлит взглядом свои руки. — Не могу иначе, — он уходит, громко хлопнув дверью, а потом сразу же сворачивает и входит в другое помещение. Там за столом его ждёт Валерий Дмитриевич. — Я ни в чем не виноват. Она мною манипулировала, слышите? — преподаватель остервенело смотрит на следователя. — Это уже решаю не я. Как вы познакомились с Софией? — он двигает стул к столу и смотрит на собеседника. — Как-то я пришёл вести лекцию. Она там была. Сидела в одном из первых рядов, — закатывает глаза мужчина. — Как так вышло, что вы сблизились? — Я приходил часто. Это моя работа. А потом олимпиады, конкурсы, турниры. Она была везде. Следом мне написали её родители с просьбой о дополнительных занятиях. Я согласился. — Почему? Вам не хватало денег, которые вам платят? — Нет, денег было достаточно. Просто мне казалось, что она очень способная. Я не мог отказать такой ученице, тем более родители уж слишком слёзно просили. — Вы никогда не замечали в её поведении чего-то странного? Резкие смены настроения или что-то такое? — Возможно, в начале занятий она была чуть скромнее, чем потом, но я думал, что это в порядке вещей, — он бегает глазами по стенам, переводит взгляд на окно. — Между вами что-то было? — следователь наклоняет голову вбок. — Нет, — он чешет нос и смотрит в сторону. — Вы лжёте, — холодно отрезает следователь. Воцаряется гробовая тишина, нарушаемая только звуками с улицы. Где-то отдалённо даже слышна сирена. — Вы можете молчать, но я не уйду. Ваша вина подтверждена, вас поймали на месте преступления. Как бы это сейчас не звучало, хотите верьте, хотите нет, но ваше признание если и не смягчит наказание, то точно его не ужесточит. Так что, Валерий Дмитриевич? Будем честно общаться? — Мы никогда не пересекали черту. Она не давала, да и я пытался держать себя в руках. — Вы осознавали, что перед вами ребенок? — возвращается к допросу следователь. — Не знаю. На занятиях она была будто другая. Что-то менялось. Она становилась взрослее, — преподаватель грустно опускает глаза. — Что было дальше? Вы знали, с каким диагнозом её положили в больницу? — Она сказала, что там ничего серьёзного. Я пытался узнать, но кто мне скажет. Потом Софию выпустили. Я не понял, почему так быстро, но поверил ей. Потом приехал сюда. А тут она. — То есть вы не знали, что она будет здесь? — Предполагал, но не верил. Не думал, что родители так скоро отпустят её куда-то одну. — Зачем вы убивали? И делала ли это София? — Нет, вы что? София просто направляла меня, просила. Я хотел быть с ней, а это было условие. — И вас ничуть это не смутило? Тот факт, что вам нужно было убивать, а потом остаться с человеком, который заставил вас это сделать. — Я не знаю. — Ясно. Что ж, я пойду. У вас есть ко мне еще какие-то вопросы? — Что со мной будет? И с ней? — после недолгого молчания спрашивает мужчина. — Понимаете. Она больна, как бы оскорбительно это не звучало. А еще она не убивала, вы сами это сказали. Её родители в состоянии обеспечить ей хорошего адвоката, который поможет в этом деле. Ей не грозит тюрьма. Возможно, ей даже удастся поступить в хороший вуз. Не в следующем году конечно, но через — вполне вероятно, если она сможет побороть болезнь. А вы убивали. На ваших руках кровь всех этих невинных людей. Вам точно грозит тюрьма, но я бы на вашем месте всё равно поискал хорошего адвоката. Ещё вопросы? — Я могу её увидеть? — он с мольбой смотрит на следователя, который встает из-за стола и направляется к двери. — Исключено. Всего доброго, — он покидает зону допроса и уходит вниз. Когда врачи дадут добро, ему предстоит ещё раз побеседовать с Софией. — Можете зайти. Она немного в шоковом состоянии, так что не наседайте. И ещё. Следователь попросил не пускать вас всех. Это может спровоцировать еще одну «вспышку», — врач прикрывает дверь и смотрит на уставших школьников. — «Вспышку»? — переспрашивает Серёжа. — За этой дверью сидит человек с диссоциативным расстройством личности. Сейчас с вами будет говорить именно ваша подруга, но если спровоцировать её вторую половинку, то она может заменить Соню, которую вы знали. А я думаю, что у вас нет желания общаться со второй Софией. — Сколько человек она может принять? — спрашивает Акумов, скрестив руки на груди. — Думаю, двоих. Если хотите, то я могу попросить, чтобы вам дали с ней хотя-бы попрощаться, когда будут увозить в город. — Отлично, давайте, — Кусакабе пожимает плечами, хватает за руку Максима и тянет к лестнице. — Вы не останетесь? — их окликает Аля. — А что мы скажем? Как она? И так понятно, что хуево. Здесь есть люди, которым есть что с ней обсудить. Мы будем ждать внизу, — они уходят вслед за своими словами. Серёжа кивает, оставляет на щеке у Кира лёгкий поцелуй, треплет Петрову по спине и уходит. Мур снимает с себя кофту и накидывает её на девичьи плечи, ждёт Рейза, который что-то шепчет Курседу. Они уходят за парнями. — Ну, кто первый? — спрашивает Аля, продолжая сверлить деревянную дверь глазами. — Иди ты. Я пока не уверен, что полностью готов, — он ведёт плечами — Ого, ты и не готов, — фраза должна была быть колкой шуткой, но сейчас это звучит, как неудачная попытка заполнить напряженную тишину между ними. — Иди уже, — он слабо смеётся через силу и подталкивает её к двери. Девушка делает глубокий вдох и входит в кабинет. В воздухе ощущается безысходность и животный страх. Соня сидит одна и смотрит в столешницу, за первой партой. На столе позади лежит белая подушка, а на полу валяется плед. Аля медленно проходит к столу, придвигает стул и садится напротив. — Сонь, — тихо зовет Петрова. Девушка будто оживает. Сначала она глядит испуганно, а потом, узнав знакомое лицо, судорожно выдыхает. — Господи, Аль. Я не верю. Это была не я, я никого не убивала. Я ничего не помню, правда, — она начинает тараторить, руки трясутся, по мокрым щекам снова текут слезы. Ей страшно. Аля, сохраняя молчание, встаёт, поднимает с пола плед и накидывает ей его на плечи. Смирнова тут же кутается в него. Подруга садится напротив и выставляет ладони лицевой стороной наверх. Соня медленно вкладывает туда свои и крепко переплетает их пальцы между собой. — Я не делала этого, — шепотом признаётся Соня. — Я этого не помню. Аль, пожалуйста, скажи, что ты мне веришь, — в её голосе отчетливо слышится мольба, страх и тревога. — Я верю тебе. Я общалась с тобой всю смену. Ты хороший человек, с которым произошли плохие вещи, — она улыбается через силу, стараясь добавить хоть немного позитива в диалог. — Я не хочу снова в больницу, — она говорит это ещё тише, чем до этого. Грудь будто сдавливает, а дышать становится тяжело. Аля копается в сумке и достаёт бутылку воды, открывает её и помогает попить. — Там не так плохо. Я почитала про неё, тебе помогут. Твои родители хотят, чтобы ты поправилась, мы все этого хотим. Я буду навещать тебя. Мы справимся. Только не отталкивай эту помощь, мы делаем это ради тебя, — у Петровой тоже текут слезы по щекам. — А если она займет мое место? — Соня не говорит, что за «она», но Аля понимает. Её вторая чокнутая половинка. — А вдруг ещё хуже, и я такая же? — Сонь, нет, ты не такая же. Врачи не допустят этого. Они знают своё дело, им передадут всё, что мы рассказали им о тебе и вытащат тебя. Всё будет хорошо, — Аля вытирает слёзы плечом, прерывать физический контакт кажется таким неправильным сейчас. — Ты и правда будешь рядом? — спрашивает Соня. Аля задумывается. Будет ли она рядом? Неужели Смирнова думает, что она бросит её в больнице одну, со своими кошмарами и тараканами? Ни за что. — Даже если это в какой-то момент это станет тебе не нужно, — Петрова кивает. Соня впервые за несколько часов улыбается. Она тянется к Але, чтобы обняться. Желанные человеческие тепло и забота окутывают с разных сторон, даря такое важное успокоение, даже если ненадолго. — Там с тобой хочет поговорить еще один человек, — Аля кивает на дверь и отстраняется. — Позову? — Да, думаю да. И, Аль, — Петрова оборачивается, когда уже стоит у выхода, — спасибо тебе, — она снова улыбается и ловит тот же жест в ответ. Эти улыбки — лучи света в кромешной тьме, которая нависла над Смирновой. Они — надежда на то, что всё вернется на круги своя и снова будет хорошо. Они — вера в светлое будущее. — Ну, привет, — Кир закрывает дверь и медленно встает напротив Сони. — Сядем? — он указывает на стол. Смирнова просто кивает. Увидеть Курседа достаточно неожиданно для неё сейчас. — Как ты? — воцаряется молчание. — Блять, какой тупой вопрос, господи, извини. — Нормальный. Как я? Не поняла пока. Ужасные провалы в памяти, ничего не понятно. Пока что пытаюсь осознать, что это не сон. Почему решил зайти? — она смотрит на его напряжённое лицо. — Подумал, что тебе это важно. Ты мне вроде как была симпатична. Я знаю, что тебе я нет, но я за тебя переживаю, — он сглатывает ком в горле. Казалось, будто это их последняя встреча. — Спасибо. Мне точно приятно. Рада, что я для тебя не пустое место, — она поджимает губы в попытке улыбнуться, но почему-то всё равно не выходит. — Ты то? Пустое место? Господи, Сонь, хуйня какая, мы все за тебя переживаем. Могли бы — пришли бы все, но нам запретили. Поэтому передаю тебе пожелания всего от хорошего от парней, — он усмехается уголком губ. — Спасибо. Передай им, что это очень приятно, — она снова замолкает. Эта тишина не давит, а просто заполняет пространство. В ней комфортно и нет необходимости что-то говорить. — Ты, наверное, иди уже. Нужно собрать вещи до выезда. За мной скоро приедут. — Тогда, пока? — он раскрывает руки для объятий. — Но я надеюсь, что до встречи. — Тогда пока, — она улыбается и падает к нему. — Я тоже надеюсь. Светало. На улице было свежо. От реки недалеко от лагеря поднимался туман, который тянулся со стороны леса и той самой тропинки к берегу. Небо окрасилось мягкими розовыми и персиковыми цветами, но воздух всё ещё был холодным. В спальне парней нараспашку открыто окно. На полу лежат сумки, чемоданы со смятыми в них вещами. На столе валяются стопки каких-то книг и тетрадей. Тишину нарушает лишь негромкий разговор Кожевникова и Сабирова, в который изредка включался Рейз. Из душа возвращается Серёжа. С его волос капает холодная вода, оставляя следы на черной футболке. От него слегка пахнет хвойным гелем для душа и веет свежестью воды. Аля, до этого дремавшая на кровати Мура, вздрагивает и садится. — Я пожалуй пойду. Соберу вещи, — она оставляет плед на кровати, треплет Максима по волосам и уходит из спальни. — Я с тобой, — Акумов даже не успевает зайти в комнату, сразу же разворачивается и нагоняет подругу на выходе из блока. — А чего не остался? Я думала, ты хочешь провести больше времени с Киром, — она прыгает по ступенькам и глядит в окна на пролётах. С западной стороны ещё не так светло. — Не знаю. Он странный, — Акумов поправляет волосы. Дальше до комнаты они идут в тишине. Чужая кровать, где совсем недолго жила Мишель, теперь ровно заправлена, а тумбочка чистая, без следов чужого присутствия. На столе лежит записка, которую тут же прочитывает парень. — Она уехала. И оставила тебе номер. Сказала, что будет скучать, — резюмирует Серёжа и падает на чужую постель. — Как жаль, что я нет, — отмахивается Аля и идет к шкафу. — Так че ты не остался то? — она снимает с вещи вместе с вешалками, а потом вытаскивает чемодан и открывает его на полу. — Не знаю. Кир странный, — он ложится на кровать и складывает руки на груди. — Серёж, я это уже слышала. Минуты четыре назад. Конкретнее, — просит Петрова, параллельно аккуратно снимая платье, в котором она была на той самой дискотеке, с вешалки. — Мы переспали, — Акумов не хочет делать на этом акцент, хочет продолжить рассказ, но девушка поднимает голову и ошарашенно смотрит на него. — Когда?! Как?! — она бросает вещи и садится рядом с ним. — Во время дискотеки сегодня. Или вчера. Не ебу, не суть. Мы же ушли. Ну, вот так, — пожимает плечами парень. Лицо Али озаряется улыбкой. — Я за тебя очень рада, Серёж, но, не рано ли? — она мягко берет его ладонь в свою. — Не знаю. Я ничего уже не знаю. Но мне понравилось. Он был не таким, как обычно. Нежнее, аккуратнее, внимательнее, — Акумов тепло улыбается. Он вспоминает, как Кир целовал его этой ночью, обнимал, заботился и переживал. — Тогда я не понимаю, что не так? — она опирается о стену спиной. — А потом он стал другим. После того как мы нашли тело. Как будто я перестал существовать для него, — с грустью говорит Сережа. — Ладно. Давай помогу, что делать? — он тоже садится. — Окно открой, помощник, — смеётся девушка, щёлкает его по лбу и снова возвращается к вещам. Когда большая часть лагеря просыпается, в столовой накрывают завтрак, будто ничего не произошло, но все равно слышится шепот, да и дети выглядят не такими радостными и активными, как обычно. Всех будто прибило этой тяжкой ношей. Даже те, кто не остался на дискотеку и лег пораньше выглядят устало и напугано. Аля косо поглядывает на Кира, но тот выглядит и ведёт себя как обычно, да и к Сереже будто относится с большей нежностью и заботой, чем с утра. Петрова успокаивается и выдыхает. Через несколько часов должны приехать автобусы в Москву. За многими уже вернулись родители, ряды отдыхающих постепенно редеют. Ноги сами ведут всех наверх. Сейчас комната выглядит чище: стол не захламлен едой и бумагой, на тумбочках нет техники и полотенец, кровати аккуратно заправлены так, что покрывало прячет под собой подушки. Все садятся ближе к окну, семь человек умещаются на двух кроватях, стоящих друг напротив друга. — А помните, как мы номер на вечер талантов готовили, — вдруг вспоминает Сабиров и хихикает себе под нос. — А как на нем Кир и Рейз писали трек? Почему об этом все забыли? — добавляет Мур. Кирилла осеняет, и он зажмуривается от стыда. — Боже-е, не-ет, зачем напомнили? — он прикрывает глаза и заваливается за спину Курседа. Тот ржет и пихает его в бок. — Мозг стирает самые болезненные воспоминания, да, Кирилл? — добивает его Аля. Тот смеётся ещё громче. Акумов молчит, но тоже хихикает, лишь ближе прижимаясь к Курседу, желая получить в близости к нему такое нужное сейчас тепло, но тот почти никак не реагирует. После этого будто открывается ящик Пандоры, наполненный воспоминаниями за короткую смену. Кто-то говорит об уроках, кто-то об учителях, кто-то о мероприятиях. — Пора выносить вещи, — говорит Максим, поглядывая на часы. Все замолкают. Почему-то отъезд только сейчас ощущается как что-то настоящее и громоздкое. Все медлят, но потихоньку встают с кроватей и начинают собирать немногочисленные вещи. Они снова встречаются на пороге и везут за собой тяжелые сумки. Больше не разговаривают. А забором уже припарковано несколько автобусов. Але и Сереже в один, парням — в другой. — Нам же должны были дать попрощаться с Соней, нет? — Кусакабе оглядывается в поисках каких-нибудь особенно серьёзных дядь в полицейской форме. Он замечает одного, сразу направляется к нему и что-то говорит. Мужчина отвечает, показывает рукой в сторону забора и отворачивается. — Если хотим с ней попрощаться, то идём сейчас, они скоро уезжают. Большая белая машина, — ребята бросают вещи и бегут к ограде. В джипе, за стёклами, они находят Соню. Та уныло смотрит на свои оголённые колени, перебирая пальцами края шорт. — Думаете, там сейчас наша Соня? — спрашивает Сабиров. — Узнаем, — Рейз стучит пальцем в стекло. Девушка будто просыпается, удивляется и улыбается. Сейчас она выглядит лучше, чем когда Аля и Кир видели её на рассвете. Она не такая бледная и заплаканная, но всё равно помятая и сонная. Скорее всего врачи дали ей отоспаться. Возможно, даже в изоляторе. Смирнова о чем-то просит водителя, что почти молит. Он сообщает что-то в рацию, а потом ей кивает. Дверь открывается, Соня выходит на воздух. Рейз тут же сжимает её в объятиях. — Боже, Кирилл, задушишь, — она смеётся, но потом прижимается в ответ. — Как ты? — спрашивает Мур, забирая её из рук Рейза. — Такое себе. Но держусь. Спасибо, что подошли. Мне приятно, — она заправляет прядь ухо и движется к Максиму и Кусакабе. — Мы рады, — улыбается Серёжа. Когда Смирнова заканчивает обнимать каждого, то встаёт спиной к двери машины и смотрит на друзей. Почему-то слов не находится, а на глазах снова набираются слезы. — Спасибо тебе за смену, — собирается Рейз, выражая своими словами всё: и благодарность, и слова поддержки, и сочувствие. — Вам спасибо, — она утирает слёзы тыльной стороной ладони. — Мы всегда рядом, хорошо? Пиши и звони, как будем нужны, — добавляет Серёжа. Смирновой и правда приятно. Её друзья, несмотря на её историю, несмотря на все произошедшее, не отвернулись от неё. Они здесь, стоят перед ней, обнимают, желают удачи и скорейшего выздоровления. От этого тепло разливается по груди. — Хорошо, — она кивает. К машине подходит высокий мужчина. Он мельком оглядывает компанию, а потом впивается глазами в Соню. — Нам пора ехать, — холодно говорит он и садится на заднее сиденье. — Ну всё. Пока, — Соня неловко машет им и, напоследок шмыгнув носом, возвращается в машину. Через минуту её будто тут и не было. — Теперь по автобусам, — нарушая гробовую тишину меду ними напоминает Максим. По пути за вещами они встречаю Юру и Никиту. Те помятые, сонные, хмурые, но когда замечают подопечных сразу же улыбаются и обнимают каждого. — Спасибо за смену. Вы были лучшими вожатыми, — говорит за всех Рейз. — Очень круто, что удалось быть вожатыми у знаменитых Курседа и Рейза. Были рады сделать эту ужасную смену хоть чуть-чуть лучше. Может, когда-нибудь ещё встретимся, — подмигивает им Юра. — Вам удалось попрощаться с Соней? — обеспокоенно спрашивает Никита. — Да, только что от неё. А вам? — Кир поднимает с асфальта свою сумку и взваливает её на плечо. — Да. Приносили ей завтрак утром, — кивает Юра. — Обещайте, что останетесь друзьями после смены. Будем переживать за это всю жизнь, — просит Сабиров. — О нет, так просто он от меня не отделается, — смеётся Никита и хлопает давнего друга по плечу. Тот фырчит, поправляет очки и скидывает его ладонь. — Всё, бегите, — ребята оставляют парней одних. — С ними все будет хорошо, как думаешь? — спрашивает Кожанов, глядя им вслед. — О боже, Никит, когда ты стал таким сентиментальным, — закатывает глаза Юра. — А так, надеюсь, что да. — О боже, Никита, когда ты стал таким сентиментальным, — пародирует его голос парень и тянет за руку. Они становятся у транспорта. Сейчас грустно всем. Мур прячет Алю в объятиях, что-то шепчет на ухо и целует в макушку. Рейз косит взгляд на Кира, который очень красноречиво щурится и кивает на них. Кирилл все понимает и оттаскивает Кусакабе и Джузо от него и Серёжи, подводя их к Петровой и Муру. — Мы же будем общаться и видеться после смены? — спрашивает Сережа, когда они отходят подальше, прячась за кроной дерева. — Думаю да. Но нам всем нужно обдумать всё, что здесь произошло. Будет непросто, — размазано отвечает Кир. — Никто и не обещал, что будет просто. После такого кому-то вряд ли будет просто. Я точно не был готов такое увидеть в свои годы, — усмехается Акумов. Он находит своей рукой ладонь Кира и переплетает их пальцы. Курсед улыбается в ответ на этот жест и сжимает его руку сильнее. Серёжа мнётся, а потом встаёт напротив него, слегка прижимая к стволу и тянется за поцелуем. Парень отвечает, обняв за талию Акуму. Прикосновение отдаёт теплом, заботой, но помимо них еще и болью, грустью и безысходностью. — Пора возвращаться к ребятам, — Кир отстраняется, сдавленно улыбается и идет обратно к автобусам. Общее прощание выглядит слёзно и сопливо. Все обнимаются, плачут, желают друг другу всего хорошего и говорят много добрых слов. Полдень. От лагеря «Бесконечное лето» отъезжает последний автобус. — Пойдёшь сегодня ко мне? Займемся тем проектом по английскому, — Аля кутается в черное длинное пальто и забирается на бордюр. Серёжа идёт рядом с ней и пялится в телефон. На улице стоит начало октября. Воздух уже холодноватый, но это ещё терпимо. С момента их отъезда из лагеря мало что изменилось. Аля периодически навещает Соню, из-за чего сильнее сближается с её семьей. Она также встречается с Муром, тот даже несколько раз встречал её у школы и они ходили на свидания. Акумов на это каждый раз улыбался и поддерживал девушку, хотя у него самого все идёт не так гладко. Первые недели после лагеря они и правда виделись с Киром, все было хорошо, но в последнее время все будто встало на паузу, а чат их молчит уже больше недели. Остаётся надежда лишь на последнее сообщение от Кира. — Нет. У меня дела сейчас, — отмахивается он. — Какие и почему я о них не знаю? — Петрова спрыгивает с бордюра и подхватывает его под руку. — Кир ответил. Позвал в кафе, сказал, что хочет поговорить, — он прячет улыбку в воротнике куртки. — Ой, я так за вас рада. Наконец-то ты перестанешь говорить о нем постоянно, — тянет Аля и смеётся. — Боже, иди в жопу, — просит Акумов и закатывает глаза. — Все, напишу вечером, — он уходит в противоположную от Петровой сторону. В кафе, которое ему скинул Кир, стоит комфортный полумрак с тёплым освещением и приятно пахнет выпечкой. За барной стойкой стоят два парня, один низкий длинноволосый, а второй кудрявый. Они приветливо улыбаются Серёже. Тот кивает в ответ и движется вглубь помещения. За дальним столиком за углом сидит Кир. Он в рубашке и чёрном свитшоте, на подоконнике сложена легкая осенняя ветровка. — Привет, — Серёжа улыбается и садится напротив. На столе уже стоит его любимый мятный чай с малиной и тарелочка с овсяными печеньями с шоколадом. — Привет, — Кир наливает чай ему в стеклянную чашечку и придвигает ближе. — Как день? — Нормально. Потихоньку. Ты как? Честно скажу, твое сообщение вчера меня очень сильно поразило, но я рад, что ты не забыл, — Серёжа краснеет и опускает глаза в пол. Киру почему-то больно. — Да, — он нарочно тянет гласную, собираясь духом. — Извини за игнор, немного потерялся в днях. Вообще, я хотел поговорить с тобой, — он поднимает глаза на парня, который определенно находится в замешательстве. — Я тебя слушаю, — он придвигается ближе. — Короче. Я думаю, что нам стоит пока что взять паузу в отношениях, — он ждет каких-либо комментариев, но их не следует. — Дело не в тебе, ты один из самых лучших людей, которых я знал, но так нужно. Прости, — на одном дыхании выпаливает Кир. Мир Серёжи будто останавливается. Всё перестаёт существовать и сужается до небольшого столика напротив него. Перед глазами проносится всё, что между ними было, всё хорошее и светлое, счастливое. — Я что-то сделал не так? Кир, я не хочу терять наши отношения. Я же правда люблю тебя. Давай обсудим, в чем причина? — он тараторит, хотя на глазах слезы. — Ты не виноват. Просто, то что было летом… Я не могу. Я не могу это забыть. Я уже говорил с психологом. Ничего не помогает. Понимаешь, я общаюсь с тобой, с парнями и у меня перед глазами тела тех убитых. Я вспоминаю ту ночь в лесу, бедных вожатых, полицию. Мне снится это в кошмарах. Я постараюсь проработать это. Если ты захочешь, то мы сможем снова общаться, но не сейчас, пока я не отпустил все это, — на одном дыхании выпаливает Кир. Акумов теряется. Самый близкий ему человек прятал всю эту боль у себя в голове и не говорил ему. Возможно, если бы он поделился раньше, то все могло бы закончиться по-другому. Сережа винит себя, потому что не заметил, не уследил, не поддержал. — Может, я могу помочь? — дрожащим голосом спрашивает он. — Не думаю, — уклончиво отвечает Курседов. — Хорошо. Ты всегда можешь написать мне, ты это знаешь, я постараюсь помочь. А еще, Кир, я люблю тебя. Всё ещё люблю, даже сейчас, когда ты такой, сука, заставляешь меня плакать, — Акумов закусывает губу, пытаясь сдержать всхлип. — Прости, — начинает Курседов, но ему в лоб прилетает холодная ладошка. — Не извиняйся, дурак, — он смеётся через боль. — Я тебя тоже люблю, — признается Кир и улыбается в ответ. Перед ним сейчас сидит самый светлый, добрый, нежный и отзывчивый человек в его жизни. Тот, кто перевернул его жизнь с ног на голову, поменял принципы, научил дышать полной грудью и показал, что такое любовь, но Кир сейчас не может дать ему того же. Не потому что Акумов не тот, а потому что не то время. Серёжа встаёт со стула, так и не попробовав чай. Он надевает куртку и останавливается возле Курседа. Тот тоже встаёт, а затем Акума прижимается ближе, зарываясь носом в изгиб плеча, в последний раз вдыхая родной аромат этого человека. — Мне перевести тебе за чай? — шепчет он ему куда-то в горячую шею, едва касаясь сухими губами кожи. — Ты же не пил. Значит не надо, — со смешком отвечает Кир. — Тогда пока, — он отстраняется и смотрит своими зелёными очами, наполненными слезами, в чужие карие. —Тогда пока, — Кир убирает свои руки с его талии и поджимает губы. Когда за ним захлопывается дверь, Курседов плачет. Он обещал себе, что не будет, прокручивал этот разговор в голове, говорил, что это не так сложно, но не смог. Серёжа, нежный, податливый и родной, любимый до боли в костях и бабочек в животе, смотрел на него стеклянными глазами и почти молил не делать этого. Кир не знает, что бы он сделал, если бы тот произнёс мольбу вслух. Акума вылетает из помещения и вдыхает холодный воздух, тут же заходясь в рыданиях. Он трясущимися руками достаёт телефон из кармана и набирает чужой номер. — Я все-таки приеду. Жди меня. Больно? Да. Была ли это любовь? Да. Думал ли Сережа, что это надолго? Снова да. Но мир рассыпался на крупицы, сгорел, оставаясь в его ладонях пеплом разбитых надежд, мечтаний и планов. Он даст себе проплакаться на руках у подруги, будет долго рыдать, но обязательно справится. И Кир справится. Конечно, он не будет также эмоционален, не побежит рассказывать всем об этом, просто кратко поставит в известность Рейза — единственного, с кем он в состоянии общаться после этого лета. Кирилл поймет, поддержит, но давить не станет. Напишет пару строк и все, но большего Кир и не требует. Кусакабе и Джузо тоже гордо выстоят, когда Курсед скажет, что им временно стоит перестать общаться. Парни выслушают, крепко обнимут и пообещают помочь, если это будет нужно. Они все справятся несмотря ни на что, ведь самое сложное осталось позади, в последнем лето их детства.