Болеть нельзя любить

      Холод пробирает изнутри, как будто множество микроскопических иголок рыскают глубоко под слоем эпидермиса.       Она делает еще один шаг, останавливается в нерешительности. Габи не могла дать не тот адрес? Или просто ей так страшно?       Хижина Леви располагается на побережье, в ста метрах от самого моря.       Небольшая, аккуратная, минималистичная постройка в два этажа, огражденная деревянным забором с незамысловатым резным краем. Идеально обтесанное дерево, из которого состоит фасад, заставляет подивиться скрупулезности создателя. Не знай, что у дома есть хозяин — он показался бы необитаемым. Настолько пусто вокруг, что память невольно рисует заброшенные после нашествия титанов деревни, где разведчики когда-то проводили зачистку. Только дом на побережье — абсолютная противоположность дряхлым руинам, которые нежданной гостье когда-то приходилось наблюдать. И шум волн, разбивающихся друг о друга, привносит частичку жизни в это неуютное место.       Микаса мнется, но одергивает себя, с тяжелым вздохом занося кулак для стука. Лишь бы никого не оказалось дома — сейчас это ее единственное мимолетное желание, заставляющее сжаться внутренности в неясной тревоге.       Надежда рассеивается в прах, как только дверь распахивается, открывая взору маленькую, милую старую женщину — на вид, лет шестидесяти. “Сиделка”, — думает Микаса, с любопытством рассматривая старушку.       От нее пахнет печеными яблоками, в руках полотенце, на груди фартук. Взгляд открытый, дружелюбный. Глаза карие, глубокие, большие. Лицо миниатюрное, изборождено морщинами — несокрушимым следствием прожитого времени. Небольшая седина, еще не охватившая всей длины волос, собранных в низкий пучок. И пара прядей, непослушно выбивающихся из аккуратного зачеса.       — Ты Микаса, дитя мое? — ласково проговаривает женщина, одаривая застывшую девушку мягкой улыбкой. Микаса замечает, что у нее очень приятный, низкий голос. На мгновение кажется, что ей это кого-то напоминает…       — Проходи, дорогая, не стой на пороге. Скоро будет готов пирог.       А вот и тайна запаха. Микаса снимает кардиган и отдает в гостеприимно протянутые руки сиделки, которая аккуратно вешает его на один из боковых крючков.       — Простите…       — Мари. Зови меня просто Мари, милая, — бросает из за спины старушка, мило семеня по направлению к кухне.       — Хорошо, Мари. Вы знаете мое имя?       — Да, деточка. Габи много о тебе говорила. Я тебя такой себе и представляла. Присаживайся, я скажу Леви, что у нас гостья.       Леви? Догадка уже не кажется такой уж фантастической. Микаса обрывает:       — Постойте!.. Не стоит, я… я сама. Не подскажете, где я могу его найти?       — Как тебе угодно, Микаса. Вторая комната по коридору слева. Он, наверное, читает. Через десять минут должен прийти на чай, поэтому, думаю, ты его не потревожишь.       — Спасибо вам, — благодарно улыбается Микаса и выходит из кухни. Внутри дома оказалось гораздо уютнее — вероятно, дело рук Мари. Микасе понравилась эта женщина. Возникло ощущение, что она вернулась в прошлое, когда родные были рядом. Еще и это неформальное "Леви"... Сколько же скелетов в шкафу у капитана?       Вот та самая комната. Старая мысль уступает место новой — она впервые боится посмотреть ему в лицо. Что скажет? Зачем пришла? Обратной дороги ведь нет?       Справившись с сомнением, Микаса нажимает на ручку. Дверь поддается без единого скрипа.       В комнате довольно темно. Шторы закрыты. Единственном источником света здесь служит серебристый подсвечник на старинный манер, с тремя свечами, на которых меланхолично плавится воск, стекая замысловатыми каплями вниз.       На стенах - ничего.       Небольшой письменный стол. Платяной шкаф из темного дерева. Стеллаж, заполненный ровными рядами книг. Аккуратно, без единой складочки, заправленная кровать. Трость у стены. И инвалидное кресло с хозяином. Вот и вся мебель. Идеальный порядок. И давящее ощущение пустоты. Эта комната составляет резкий контраст с остальной частью дома.       Леви сидит вполоборота. В руках — книга. Знакомый, точеный профиль. Волосы все также гладко причесаны, челка спадает на виски, и все тот же бритый затылок. На лице проглядывает часть шва. А ноги… ноги до неприличия худые.       Кажется, нежданного гостя он совсем не заметил.       Микаса не решается нарушить эту атмосферу. Странно, но именно здесь она чувствует себя на своем месте. Уютная, светлая кухня казалась слишком непривычной и… чужой.       Так и стоит, рассматривая. Он почти не изменился. Но что-то явно не дает заключить, что перед ней тот самый сильнейший воин человечества, бывший капитан, легенда Разведкорпуса. Это ощущение буквально витает в воздухе, окружая своеобразной аурой обитателя мрачной комнаты.       — Чего застыла?       Микаса резко вздрагивает от низкого, вкрадчивого, хрипловатого баритона. Сердце заходится в бешеном ритме, будто голос мертвеца услышала. Это было слишком неожиданно. Так он все-таки заметил?       Нужно дать ответ. Но вот проблема. Язык будто к небу прирос - она и слова вымолвить не может.       Леви прикрывает книгу, кладя на подоконник рядом. Придавливает руками колеса, разворачиваясь. И смотрит. Теперь его лицо можно разглядеть более отчетливо. Все тот же металлический отблеск в серых зрачках, нахмуренная бровь с одной стороны, с другой же — перечеркнутая шрамом, спускающимся через бельмо до острого, прямого подбородка. Одновременно знакомый и чужой взгляд — безразличие, граничащее с полной отрешенностью от мира.       Он здесь. Он в другом месте.       И осознание этого проходится ворохом мурашек по ее коже. Не в состоянии терпеть дальше эту угнетающую тишину, Микаса наконец говорит, тихо:       — Я хотела вас навестить.       — Зачем?       Да чтоб она сама знала. Микаса готова бросить эту чертову затею, убежать отсюда. Желательно, в другой мир. Туда, где ее не прошьет насквозь этот холодный, потусторонний взгляд.       — Я… Мне нужно было вас увидеть. Прошу, не заставляйте меня объяснять.       Леви взгляд не отводит. Молчит. И вдруг происходит нечто, что прямо-таки бьёт наотмашь, на мгновение лишая способности дышать.       Он улыбается.       Она помнит эту улыбку. Тогда, перед коронацией Хистории. Мягкая, еле заметная, разглаживающая морщины. Человеческая.       Микаса будто видит восьмое чудо света.       — Отродье…       Шепчет тихо, мягко. Завораживает. Время, кажется, останавливает свой ход. И жизнь вокруг — собирается в одно это мгновение.       — Уходи.       Реальность отправляет в нокаут зародившееся ощущение.       Леви отворачивается.       Микаса прокручивает в голове его "уходи", не в состоянии сдвинуться с места. Снова.       Ну уж нет. Такое знакомое раздражение волной прошибает мозг — она не уйдет. Не теперь.       — Не забывайтесь, Леви. Вы уже не мой капитан.       "Мой капитан"... Микаса отгоняет непрошенное наваждение — не время думать, нельзя.       Леви ничего не отвечает. Только слегка сжимает колеса, дергает плечом. Новая волна раздражения заставляет Микасу рвануться к окнам, распахнуть шторы. От резкого удара света в глаза Леви жмурится, шипит недовольно:       — Ты что творишь?       — Заставляю прийти в себя. Во что вы превратили свою жизнь?       Он отводит взгляд, цедит тихо:       — Не твоего ума дело.       Микаса чувствует, что очень хочет сейчас хорошенько так врезать по этой отрешенной роже.       — Может быть. Знаете, я понимаю, какого это. Мы прошли через ад, потеряли тех, кто был нам дорог. А теперь призраки прошлого так и норовят сжать глотку — и мы не в силах с ними справиться! — голос срывается на крик отчаянный, судорожный, торопливый, — Но они погибли не для того, чтобы мы гнили заживо в мире, за который боролись! Мы не можем избавиться от боли, но нам нужно научиться с ней жить — иначе для чего это все нужно было? Для чего мы отдали столько крови? Я всегда считала вас сильным человеком! Вас невозможно было сломить, ни одна смерть не наложила на вас отпечатка, вы продолжали идти сам и вести нас за собой! Вы стали моей путеводной звездой, закрывали собой, берегли, терпели, останавливали. Я, черт возьми, поверила в вас! Осознала поздно, но какое это имеет значение?! Я шла сюда в надежде увидеть опору, в которой нуждаюсь сама! Но что я вижу? Закрылись от мира в темном углу и думаете, что это поможет? Что это достойно человека, которого назвали сильнейшим воином человечества?       — Я никогда не просил меня так называть. Тем более, чего-то ожидать.       — Да какое это имеет значение? Вам верили. До сих пор верят! До сих пор помнят! Вы ведь говорили, что нужно жить без сожалений. Прошлое оставить — ушло безвозвратно, в костях живые не роются. Трусливо запереться наедине со своей болью — не это я ожидала увидеть, когда шла сюда. Не таким я вас помню. Не такому человеку я доверила когда-то свою жизнь…       В какой-то момент она совсем перестала контролировать все, что говорит. Вся боль, все мысли, которые она глушила в себе эти полгода, проявили себя, прорываясь мощным потоком в этой мрачной, безжизненной комнате.       —... Я все это время жила в кошмаре. Проклинала силу, не позволяющую наложить на себя руки. Готова была сдаться, прекратить агонию, но не позволяла себе. Только не после всего, что пережила. Умереть в мире, когда выжил в войне — это глупо, нелепо, недостойно. Еще хуже — позволять чувствам решать за голову. Какая ирония — вы говорили нам то же самое! Может быть, я не тот человек, который может давать вам советы, потому что сам до сих пор реальность принять не может. Но научиться уживаться с ней — наша обязанность. Мы должны сделать это сейчас, чтобы отдать дань тем, кто спасал нас ценой своей жизни! Мы должны хотя бы попытаться жить по-человечески!       Замолкает, тяжело дышит. Замечает, что-то соленое на губах — судорожно вытирает костяшкой пальца слезы. Становится легче. Настолько, что ноги не держат — медленно скатывается вниз по двери. Сгибает колени, утыкается в них локтями, роняя туда же голову. И трясется, не в состоянии контролировать последний штрих в своей исповеди — слезы.       Леви не считает нужным ей противоречить. Позволяет девчонке выплакать свою боль.       На самом деле, он удивлен. То, что к нему спустя столько времени явился человек, который ненавидел его больше всего — вывело из того душевного равновесия, которое он так упорно старался удержать. Оказывается, он ошибался.       Путеводная звезда… Он помнит каждое слово этого душевного крика. В чём-то она права определенно. Он действительно весь этот год просто учился жить со своими призраками, с трудом выходя в человеческое общество. Как вампир, для которого солнечный свет является опасным ядом, он предпочитал не покидать свой мрак. Привык потому что, все сам. Сам справляться, в одиночку. А девчонка открыла глаза. Он и вправду просто трус. Просто боится перемен. Просто слишком привык к войне. Привык быть кому-то нужным, незаменимой боевой единицей со своей рутиной, обязанностями. Никогда ничего не желал, с тех пор, как потерял Фарлана и Изабель. На самом деле, ничего не изменилось. Он также один, без желаний, без стремлений, без любви. Разучился жить. Даже не так — жить он никогда не умел. Все его существование "от" и "до" — сплошное выживание. Так чего от него хотят?       Выбраться из скорлупы и научиться жить по-человечески. А она-то, девочка эта, умеет?       Крутит колеса, сократив расстояние. Ничего ты не понимаешь, дурочка…       Микаса чувствует, как тяжелая рука опускается на голову, нежно и трепетно поглаживая.       — Я всю жизнь только и умел, что выживать, Микаса…       И он рассказывает. Выворачивает прошлое наизнанку, не жалея. В какой-то момент перестает думать, что стоило бы смягчить, сгладить. Каждая подробность беспощадно слетает с языка, без прикрас, без тайны. Никогда не говорил о своем прошлом — не умел, не видел смысла. Зачем, если все равно к себе не подпустит? Зачем, если все равно в состоянии справиться сам? Вот только не уверен уже, что сможет. А хуже уже не сделает. Столько боли и отчаяния в глазах он еще никогда не видел. Болеет девочка, а держится. Волевой человек. Похожа на него.       Микаса слушает, впитывая каждое слово. Ловит момент, будто сейчас же потеряет из виду, проснется, очнувшись от безумных игр сознания. Понимает, что ошибалась в нем. Вершина айсберга видна всем. И сейчас он показывает основу — ей, только ей. Глубинный слой льда, обманный ход, огражденная цепями глыба. Один в океане, один в своей жизни. Сколько же ему пришлось пережить...       — … Поэтому тебе лучше оставить меня. Я не тот человек, в ком стоит искать опору. Ты молодая девушка, в тебе много воли. Сейчас нужно просто привыкнуть. Потом должно стать проще.       — А если не будет?       — Этого никто не знает. Все зависит от тебя.       — Тогда почему вы не можете применить это к себе?       Она поднимает голову. Леви убирает руку и выдыхает раздраженно:       — Микаса…       — Люди говорят то, в чем нуждаются сами. Не будь мы с вами в одной лодке, вы бы всё это мне не говорили.       Упрямая. Сверлит глазищами своими, вспоминать заставляя. Сколько же проблем она этим упрямством подкидывала.       Леви бросает устало:       — Чего ты хочешь?       — Просто позвольте бывать здесь чаще.       Микаса останавливается, думает о чем-то. И добавляет, скорее для себя:       — Мне часто приходится оставаться одной. И я много думаю. Не могу больше терпеть. Все вокруг научились жить — они не поймут. А вы… У вас мне… Спокойно. Я впервые почувствовала, что для спокойствия больше не нуждаюсь в суете. Ярмарка помогала забыться. Но это ведь просто…       — Побег.       Микаса поднимает взгляд . Повторяет в соглашении :       — Побег.       Проходит некоторое время, пока они смотрят друг другу в глаза, собираясь с мыслями. Леви видит, что она не отступится. Да и самого что-то держит. Кивает своим мыслям, наконец заключая:       — Хорошо. Можешь приходить когда захочешь. По вечерам я всегда дома.       Ловит благодарную улыбку, и сам не сдерживается, взъерошивая ей волосы. Микаса застывает. Он одергивает руку.       — Ты чего?       — А… Ничего. Все хорошо.       С тех пор Микаса становится постоянной гостьей в его доме.