Болеть нельзя любить

      Неужели она так просто позволит себе забыть? Это если еще получится.       Прошло не так много времени с тех пор, как Микаса стала ходить к Леви. Всего две недели. Она считала.       Здесь ей действительно лучше. Легче. Кажется, что она просто открывает дверь в большой стеклянный шар, ограждая себя от окружающей темноты. Темноты, кишащей призраками прошлого. В этом шаре тепло, по-домашнему. Во многом, конечно, благодаря Мари. Но признать пришлось давно — без Леви она бы этого уюта не выдержала. Он сам не любит излишней навязчивости. И говорит об этом прямо. А Микаса не может. Не умеет. Не удобно. А смущение одолевает, когда видит эту заботу. Родительскую напоминает, да, но больше… Она ведь также заботилась о нем. Кормила чуть ли не с ложечки. Преследовала немой тенью. Конечно, навязчивость Мари совершенно отличается от той, своей. Но все равно…       Неужели Эрен действительно чувствовал себя уязвленным? Не хотел, не желал этого? Хотел быть вольной птицей. Он ведь больше всего ценил свободу. А она ему воздух перекрыла. Прикрыла крылом птенца, рвущегося на волю, туда, где опасно, но где ему было бы… Хорошо.       Зачем об этом думать сейчас? Она и сама не знает. Просто думается, попадают в потоки сознания — и ходят там, ходят, бродят мысли. И ей остается лишь одно — наблюдать. И это в лучшем случае.       Здесь даже думается спокойнее. Боль не берет за горло, но и не исчезает. Просто уходит глубоко внутрь, откликаясь лишь слегка тупой болью в сердце, когда мысли крутятся в голове. Она кажется себе старой магнитной фотопленкой. Ничего из головы не выбросить — не удалить. Сохранила все, а теперь прокручивает, будто кто-то извне решил пересмотреть этот жизненный сериал на повторе и умер. А теперь не выключить.       Появился Леви, видимо, заметил неполадки, замедлил. Не убрал, конечно. Код ему не известен, как и ей. Сам страдает тем же. Только не прав он был тогда — в нем воли гораздо больше, чем в ней. Просто он предпочитает не использовать ее часто. Присядет рядышком и сам включается. Что он там у себя крутит — не известно. Наверное, товарищей погибших. Мать, друзей… О, этого она тоже не забудет. Все записывает. Забивать себе голову она устала. Память переполнена, скоро прорвёт черепную коробку.       Прекратить. Она должна. Нужно отбросить сомнения прочь и хотя бы попытаться. Завтра они начнут. Оба начнут, наконец, шагать на пути к исцелению. К жизни, право на которую они потеряли год назад. Возможно, намного раньше.       Размышления прерывает стук в дверь. Мари. Она всегда стучится. Наверное, Леви приучил. Хорошая она, все таки… Терпеливая уж точно. Микаса расслабляется и с улыбкой говорит:       — Войдите!       Это действительно Мари. Входит, с подносом на руках. Там большая тарелка горячего бульона, свежий хлеб и компот. Хлеб пахнет вкусно, только из печи. Микаса готова слюной подавиться — эмоции истощили, хочется еды.       — А я тут покушать принесла. Как ты, дорогая? Напугали вы меня изрядно, — тепло спрашивает женщина, сочувственно смотря на девушку.       — Спасибо, Мари. Мне уже лучше. Я такая голодная, — отвечает Микаса, потирая руки от предвкушения. Готовит Мари восхитительно.       — Можно посижу рядом? — вдруг интересуется та.       — Да, вы не помешаете, — позволяет Микаса. Не сказать, что любит, когда в рот заглядывают. Но Мари сложно отказать, тем более, в ее компании не тревожно.       Женщина садится на стул рядом — после доктора остался.       Пока Микаса ест, та о чем-то думает. Так всю трапезу и сидит, в мысли погрузившись. Микаса, закончив, осторожно спрашивает:       — О чем думаете? Если не секрет.       Мари слегка вздрагивает, морщинки на лице ее разглаживаются. Вздохнув, она отвечает:       — Ты напоминаешь мне мою дочь, Микаса. Такая же спокойная, тихая, вся в своих мыслях. Никогда не понимала, о чем она думает, а материнскому сердцу так хотелось узнать, какие тревоги испытывает родной ребенок. Но она никогда не делилась. Просто была рядом, помогала по дому. После смерти мужа тяжело пришлось — я работала на полях с утра до ночи. Возвращалась в прибранную хижину, с обедом на столе. А она сидела, ждала. Спала плохо. Так и ужинали поздно, в молчании. Я к врачу ее водила, думала, болеет чем. Нет, что-то ее постоянно гложило… Наверное, не хотела волновать.       Она остановилась, доставая платок. Вытерла слезу наскоро. Извинилась.       — Ну что вы… Если вам больно вспоминать, можете не рассказывать мне. Я вас понимаю.       — Нет-нет, милая. Я-то о тебе беспокоюсь. Нужно ли тебе все это слышать…       — Об этом не переживайте, миссис. Если вам после этого станет легче — выскажите все, что у вас на душе. Меня вы ничем не стесните.       — Спасибо, дорогая, — благодарно улыбается Мари, продолжая: — Девочка моя… Выросла. И захотела на войну. В кадеты.       На этих словах у Микасы сердце в пятки ушло. Она внимательно уставилась на женщину.       — ... Ох, как долго я ее отговаривала. Чего только не пробовала, чтобы переубедить, образумиться заставить. Она ведь единственная у меня была. Долгожданным ребенком. А отправлять на смерть единственное дитя — как нож в сердце прокручивать. Но она была непреклонна. Зачем, тоже не сказала. Просто обещала писать каждый месяц. Плакали мы с ней много… Как от сердца оторвала. Она писала. Каждый месяц, как и обещала. Рассказывала про отряд, про кадетский корпус, про тренировки. Я ведь благодаря ей про Леви и узнала. Рассказывала, как он заботится об отряде на вылазках. Вот я и решила, отблагодарить его, помощью. Приехала сюда, в Марлию — там жить уже невмоготу было. Хороший мальчик… Моя девочка слова плохого в жизни ни про кого не сказала. Улыбалась так, подобно лучику солнечному… Но я опять все сантиментами, сантиментами… В одном из последних писем она призналась, что влюбилась. В одного мальчика из своего отряда. Много всякого писала, а я радовалась за нее… Любовь людей счастливыми делает. И ее, кажется, это оживило. И у меня на сердце легче стало. А потом… Потом пришло письмо. Почерк я не узнала — не ее был. Умерла… В битве за Трост. Думала, не переживу. Я принесла нашивку, — всхлипывает Мари и дрожащей рукой достает нашивку. От формы 104 кадетского корпуса. Микаса осторожно принимает, проводя пальцем. Кровь до сих пор осталась… — Не смогла постирать. Единственная осязаемая память, пальчики ее… прикасались. Сегодня ее день рождения. Двадцать два года, ровесница твоя.       — А как она выглядела? — вдруг становится интересно Микасе.       — Рыженькая такая, с веснушками. Глаза маленькие, болотистого цвета. Вся в отца. И хвостики носила, два.       "Не может быть" — проносится в голове Микасы.       — Ее звали..?       — Ханна. Ханна Диамант.       — Господи.., - шепчет Микаса.       — Ты знала ее, милая?       — Знала… И Франца знала. Только я не заметила, чтобы она много думала… Улыбалась часто, добрая очень, светлая. И любила сильно.       — Значит, отошла к Богу с любовью в сердце, — качает головой Мари, улыбаясь. — Спасибо, дитя мое, что выслушала. Боль свою важно кому-нибудь ведать. Великая радость, что она успела побыть счастливой. Может, эта война и… Ладно, что уж говорить. Ты хорошо себя чувствуешь? А то я, может быть, лишний раз о плохом думать…       — Нет-нет, я в порядке. Ханна была хорошей девушкой. Я плохо ее знаю, но это заметить было не трудно. Вы очень сильный человек, что пережили такое и сохранили добро в сердце. Я бы хотела быть вашей дочерью.       — Спасибо, Микаса. Могу тебя обнять, дорогая?       Как только Мари уходит, Микаса пытается переварить полученную информацию. Армин рассказывал, что произошло тогда, в Тросте. Надо же… Кто бы мог подумать, что все так обернется.       Она чувствует, что что-то внутри затягивается. Боль люди не теряют — они с ней живут. Она также, засыпает внутри, временами вылезая наружу. Но если они научились жить — научится и она. И Леви научится. Разберутся, что к чему. Найдут выход.       День сегодня богат на события. Утомленная, Микаса проваливается в сон.