Болеть нельзя любить

      Микаса возвращается к ужину. До дома остается около ста метров, когда она внезапно останавливается, завидев неподалеку низкорослую фигуру, облокотившуюся о дерево.       Леви стоит, наблюдая за вечерним прибоем. В задумчивости. Одна рука в кармане теплого свитера. В другой руке изящно зажатая между пальцами сигарета — пускает тонкую струйку дыма в воздух. Он прикладывает ее к губам, прикрывая веки, слегка морщась при затяжке. И опускает медленно, меланхолично выдыхая едкий дым.       — Не знала, что вы курите, — говорит Микаса, как только подходит ближе.       — За редким исключением, — отмахивается Леви, бросая взгляд на авоську, наполненную сливами. — Успела к себе зайти?       — Да.., — мнется Микаса, поправляя сумку на плече. — Мне нравится сливовое варенье. Хочу попросить Мари научить варить его.       — Вот как, — выдыхает мужчина, делая новую затяжку. После морщится, выплевывая: — Ну и гадость…       — М? — не правильно понимает девушка, вновь обращая взгляд на него.       — Сигарета, — коротко кивает Леви, постукивая пальцем по бычку, дабы стряхнуть лишний пепел.       — Тогда почему вы курите?       — Черт его знает. Но иногда необходимо — чтобы мысли дерьмовые в голову не лезли, — отвечает он, обращая взор на пролетающую мимо чайку. Микаса смотрит туда же.       — Я не была сегодня на ярмарке. Я… ходила к Эрену, — с чего-то вдруг решает признаться.       — В загробный мир, что ли? — хмурится Леви.       — Нет… К могиле. Я хожу туда каждые выходные.       — Все отпустить не можешь? — смотрит в упор мужчина.       — Не могу. Точнее… Кажется, теперь очень хочу. Я разговариваю с ним — обычно это успокаивает. Но меня не покидает мысль, что все это лишь усугубляет то, что я испытываю. Поэтому я приняла решение. Хочу отпустить прошлое. На некоторое время перестану ходить туда.       Леви слушает, пристально глядя, за выражением лица следя. Выработал привычку. Так определить можно, не лжет ли человек. Увиденное его приятно удивляет.       — Что ж, — резюмирует он, — это хороший знак. Я говорил ведь — в тебе много воли. Справишься.       — А вы?       — Что я?       — Вы ведь тоже… готовы? Начать сначала?       Леви хмыкает и тушит сигарету, бросая наземь. Приминает ботинком.       — Сначала… Во мне уверенности не так много, Микаса, — наконец, отвечает, вновь всматриваясь в морские волны.       — Но вы ведь хотели узнать, что заставляет нас цепляться за прошлое, — хмурится она, ощущая нарастающую досаду. Он опять?!       — И до сих пор хочу. Но кто его знает, что за этим последует… Посмотри на меня. Я потрепанный жизнью калека. Планов от роду не строил, не мечтал. Верить пытался — а что в итоге? Одни потери. Глупо предполагать, что вторая половина жизни будет в корне отличаться от первой.       — Я не согласна с этим, — твердо говорит Микаса. — У меня было счастливое, беззаботное детство. Помню его отчетливо — каждое мгновение было наполнено теплотой, уютом и радостью. Я знала, что не одна, что меня любят и обо мне заботятся. И не могла предполагать, что через час увижу маму с папой в луже крови. Что нож воткну в человека. Что наблюдать буду, как ребенка душат, как глазами похотливыми на меня смотрят. И что солдатом стану. Боевой единицей, запятнавшей руки кровью на всю жизнь. А знаете, о чем я мечтала? О саде своем, о доме, о семье. О простом человеческом счастье. Рядом с любимыми, родными людьми. Год назад я потеряла в это веру. Будущее может обернуться чем угодно. И если раньше действительно было сложно об этом подумать, под гнетом обстоятельств, то сейчас, когда мы получили шанс на мир, будущее — в наших руках. От нас зависит, к чему мы в итоге придем. И я готова меняться. Но одна я не справлюсь. Поэтому, прошу, пойдемте одной дорогой. Вы мне… нужны.       Последнее Микаса не успевает обдумать. Вспыхивает, не в силах поднять взгляд и увидеть его реакцию.       Леви же не знает, что ответить. В последнее время эта девушка его удивляет. На эмоции не скупится, мыслями делится, внутренняя борьба на лицо. Да, уже девушка. Язык не поворачивается называть девчонкой — уж больно она выросла. Внутренне выросла. И заметно это стало. За прошедший месяц — особенно. Нужен… Неужто не ослышался? Он?       — Ты ведь понимаешь, что опять цепляешься за человека. Вот только выбор делаешь опять неверно, — тихо говорит он, качая головой в отрицании.       — Это уже мне решать. И я не цепляюсь. Цеплялась, когда повиновалась воле другого человека. Сейчас я хочу действовать своими силами, ради своего будущего. Но идя плечом к плечу с человеком, который способен меня понять. И только не говорите, что это не так.       — И не думал, — все так же тихо отвечает Леви, и глаза опускает.       — Только позвольте мне помочь вам, — продолжает Микаса, буравя взглядом мужчину, что так упорно не желает ответить тем же. Это заставляет девушку распаляться еще больше. — Мы справимся, слышите? Мы. А потом все само собой придет. И жить научимся, и мечтать, и верить. Потому что мы этого заслужили. Потому что мы сильные, мы единственные, кто в силах справиться с тем, что пытается сломать нас. Глупо сдаваться, когда уже начали. Это ведь не в наших правилах. Мы в борьбе всю жизнь — так что мешает нам продолжать? Только уже не за жизнь человечества, а за свои жизни. Мы способны. Я верю. Прошу, поверьте и вы.       — Тшш, Микаса, успокойся. Я понял. Еще сначала все понял, — мягко говорит Леви, наконец, глядя на взволнованную девушку. С теплотой смотрит, как на ребенка. И Микаса успокаивается, завороженно глядя на новое выражение. Он никогда так не смотрел. Никогда не излучал столько тепла, добра и… любви? Сейчас Леви кажется абсолютно другим человеком. Морщинки разглаживаются, глаза улыбаются, брови теряют привычную хмурость. Будто и не было этого дыма сигаретного. Не было сурового капитана, от одного взгляда которого душа в пятки уходила. Не было безжизненного обитателя мрачной комнаты с пустым взглядом в никуда. Теперь это человеческий, наполненный взгляд. И она смотрит, запоминает каждую черточку, боясь потерять мгновение.       — Что смотришь так? Привидение увидела? — хмыкает Леви.       — Не поверите. Человека, — улыбается Микаса. — Кажется, что сейчас проснусь — до того странно вас видеть таким.       — Каким?       — Живым. Нет, я точно сплю.       — Глупая, — все тем же тоном бросает мужчина, привычным жестом теребя ее по голове. — Сильно не привыкай.       — Вы не даете повода. А если привыкну?       Микаса улыбается хитро, поймав настроение.       — Стараться придется.       И у нее глаза загораются.       — Так вы в деле, капитан?       — Упрямое отродье… Куда теперь деться. Все равно ведь не отстанешь. В деле, — отмахивается Леви, а сам улыбается в ответ. Уголком рта, мягко — так, как может только он. Так и стоят, смотрят друг на друга.       Микаса вдруг осекается и говорит, серьезно, с недоверчивым блеском в глазах:       — Все же не может быть, чтобы вы никогда не думали о своей жизни после войны.       У Леви вмиг пропадает улыбка, уступая место привычному, хмурому выражению.       — Это пустяки.       — Опять вы закрываетесь, — горько констатирует и качает головой в досаде Микаса.       — Не закрываюсь. Это правда не имеет значения. Не имело. Вот и не говорил.       — Тогда что мешает поделиться сейчас?       — Тц, заноза ты, Аккерман.       На это девушка ничего не отвечает, одним видом показывая, что уже готова слушать "историю".       — Одно время приходило в голову, что если выживу — куплю себе дом, где нибудь в глуши. Женюсь, может быть. Будем с женой в поля ходить, травы собирать, сушить. Со временем организую поставки. И открою чайную.       На этом он замолкает, косясь в сторону слушающей. Все не может избавиться от ощущения, что говорит глупости. Раньше такие мысли казались ему бредом, но какая разница, если никто не знал. Думается и думается. Пускай. Тем более, любому человеку, оказывается, нужно во что-то верить. Иначе недалеко до сумасшедшего дома. Подумав немного, Леви продолжает:       — Может быть, стоит изучить некоторые сорта. С моими возможностями это вполне осуществимо. Забью себе этим голову — глядишь, и до практики дойдет.       — Это прекрасная идея, сэр.       — Может быть… Не знаю. Мало об этом думал, если уж честно. И давно уже.       Разговор прерывает вышедшая из дома Мари, вытирая руки полотенцем. Здоровается с Микасой и зовет на готовый ужин. Леви кивает и говорит, что оба скоро подойдут. Как только женщина скрывается за дверью, он вздыхает и в привычном усталом выражении бросает:       — Ну, хватит болтать. Шуруй в дом. Я следом, через десять минут подойду.       Микаса радостно кивает и чуть ли не вприпрыжку направляется к дому, вновь вызывая у Леви улыбку. Что-то часто он в последнее время нюни распускает. Оба они меняются. Странные ощущения.       — Постой, ребенок.., — по-доброму усмехается мужчина, заставляя девушку обернуться в немом вопросе. — Сиганула. Скажи Мари, чтобы чай не заваривала. Сам заварю.       Та кивает и уже более спокойно, размеренно шагает к дому. Леви качает головой, и додумывает начатое.       Уже сложно не заметить — что-то происходит. Трансформируется. Оживает. Временами Микаса начинает напоминать Изабель. Ребячество это, болтовня, выскакивающие из ниоткуда эмоции. Заставляет вспомнить, какого это — трепать по голове, учить чему-то. И мысли эти, почему-то, уже не отзываются тянущей тоской в сердце. Наоборот. Будят что-то. Эмоции будят, смягчают внутри. В эти моменты Леви и сам себя узнавать перестает. Отвык от тепла, от ощущения нужности — не человечеству, а одному единственному человеку. Вот так вот. Такой, как он, тем более сейчас, кому-то да нужен. Невероятно.       Может, она в действительности права. За короткий промежуток времени столько всего произошло — его ли это жизнь? Не похоже. А реальность показывает обратное — вот оно, происходит. Он участник событий, о которых и думать не мог. Возможно, верить в подобное он просто себе не позволял. Из-за страха, что обретя — тут же потеряет. Всегда ведь так было, жизнь исключений не делала — так с чего должна? Вот только сейчас другое время, другие обстоятельства — это он все время забывает. Спокойно так, настолько, что и спустя год вызывает смятение. Будто раз — и титан опять проломит стену. А он уже не способен будет бороться — и отойдет на заслуженный покой.       А пока жизни ничего не угрожает — к чертям все, попытается. Да и чувствует он — нуждается в деле. Обрюзг совсем, форму потерял. Док наверняка уже и забыл, как его зовут. Нет, надо. Не в его правилах руки складывать — весь год тошно от себя было. И если тогда это выводило на безразличие, то сейчас — откликается отвращением к себе, досадой. В форму вернется, информацией закинется — а там, гляди, начнет и замысел свой в жизнь приводить.       "Энтузиазм — это хорошо. Но постарайтесь не сдохнуть"       Леви хмыкает внезапно пришедшему воспоминанию и, в последний раз взглянув на игру чаек у берега, разворачивается, берет трость — и направляется к дому.