Болеть нельзя любить

      Свинцовые тучи пеленают небо, собирая за собой последние лучи солнечного света.       Стихия грозится раскрыть пасть, поглотить, пожрать всю землю. Так, что птицы разлетаются по гнездам, а морская живность уходит вглубь, в мрачное водное царство.       Ветер крепчает, вызывая противные, покалывающие кожу мурашки по телу.       Волны, будто чуя приближающуюся бурю, начинают тревожно биться о берег.       Все вокруг приходит в беспокойство. Все падает ниц перед великой, могущественной Стихией.       Где-то впереди раздаётся первый раскат грома, сотрясая небесную гладь. А за ним и первая молния.       Только одно живое существо смотрит ей в лицо. Подставляет щеки навстречу холодному ветру, наблюдает, размышляет.       Микаса любит молнии. Она любит такую погоду. Мрачная, опасная, беспокойная. Может быть, из-за поразительной схожести с ней. Так бы и простояла здесь, весь шторм. Промокла, продрогла бы до костей — и ладно, это ничего. Навязчивая идея только зудит в мозгу:       Останься. Здесь постой. Пусто внутри — но это хорошо, это пусть. Так надо, потерпишь.       Неприятно так, гадко внутри. Хочется забыться и заснуть. Но она и вправду потерпит.       Небо разрезает на части очередная молния. Девушка смотрит на неё, пристально, холодно, исподлобья. Возникает потребность поговорить. И она говорит, тянуче так, томно. Как хочется.       — Интересно… Скольких ты уже убила? И так просто тебе, продолжать. Ничего не чувствуешь, потому что. Подлая. А ведь ты обычное явление природы — просто выполняешь отведенную тебе роль. Как титаны, которые, ничего не испытывая, жрали моих товарищей. Безмозглые твари, а кто-то их все же любил… Человека так порой не любят, как майор их любила. Сейчас бы спросить, почему… Теперь можно только догадываться. И тебя любят. Красивая ты, загадочная. Стремительная такая. И непредсказуемая. За мнимое ощущение опасности тебя любят. Люди от неизвестности страдают — непредсказуемое нас всегда тревожит, просто часто это скрываем. А тебе нечего скрывать, ты сознания лишена. А все равно любят. Неужто, за свои страдания любят?.. А впрочем, какую ерунду я говорю.       Она даже усмехается, ехидно так. Ну не глупости ли в голову лезут? Погода мысли смешивает — вот каша и выходит. Нужно возвращаться. Голос позади тут же подтверждает идею.       — Микаса! Здесь опасно — пошли в дом, Леви камин натопил, погрейся!       Габи. Словно мысли прочитала. Ну вот, повод уйти.       Съежившись от пробирающего холода и сильнее запахнув легкий кардиган на груди, будто это поможет согреться, девушка в последний раз бросает взгляд на открытый пейзаж — и возвращается к дому. Замечает, что девчонка шапку надевает и неуклюже, наскоро шарфом шею обматывает. Микаса недовольно качает головой, и перевязывает ей шарф как нужно.       — Уже уходишь, Габи?       — Ага, побегу домой, пока буря не началась. А то ночевать придётся, а я маму не предупредила. Пойдём вместе?       — Думаю, я останусь, — больше задумчиво, чем уверенно отвечает Микаса.       Действительно, домой как-то не хочется. Одной оставаться в этот момент - себе дороже, знает ведь. А ночью с такой погодой идти будет весьма проблематично. Значит, придётся остаться на ночь. Леви же не будет против?       Попрощавшись с девчонкой, она плотно задвигает засов, снимает кардиган и направляется в гостиную.       В доме пахнет горящей древесиной. Рядом с камином сидит Леви, в теплом шерстяном свитере, кочергой перебирая пылающие деревяшки. Мари сегодня нет — уехала к родственнице, на пару недель, оставив основную часть забот на хозяина.       — Вероятно, дожди продержатся всю неделю, — вдруг говорит мужчина, бросая быстрый взгляд на подошедшую ближе девушку. — Опять на тебе лица нет.       — Это все из-за погоды, — коротко отвечает Микаса, присаживаясь напротив, залезая на кресло с ногами и обнимая колени руками. — Вам не тяжело справляться без Мари? Нужна помощь?       — Не тяжело. Спасибо за беспокойство, но пока что в помощи нет особой надобности.       Леви отводит глаза и откидывается на спинку кресла. На огонь смотрит, задумчиво. Поленья клацают, пожираемые языками горячего пламени. Приятный звук. Расслабляет.       — Домой не собираешься?       — О чем думаете?       Одновременно спрашивают друг друга. Отворачиваются, глаза опуская.       — Время позднее, да и вот-вот ливанет. Оставайся здесь, — немного подумав, говорит Леви и снова оборачивается к девушке. Голос стальной, решительный. Это было явно не предложение.       — Да, я… так и думала, что вы это скажете, — с чего-то смущается Микаса. Нет, не думала. Сама же планировала спрашивать… а тут он, ни с того ни с сего…       — Спасибо, что не посчитала извергом, — хмыкает мужчина, заметив красные пятна на её щеках.       Ну останется на ночь. Ну и что с того? Не выгонять же в такую погоду? Тем более девушку молодую — ей рожать ещё… Тьфу ты. Нормальная же мысль. А под ложечкой вдруг потянуло подозрительно неприятно. Надо бы перевести тему.       — Хочешь поговорить? — повторяет вопрос он, покосившись исподлобья.       — Было бы неплохо… Мыслей в голове много, хочется избавиться, — резво отвечает Микаса, обрадовавшись возможности отвлечься от неловкости этой.       — Что ты хочешь сказать? Или услышать?       — Я… Думаю о дожде. Вы выглядите мрачным. То есть… то есть вы всегда выглядите мрачным. Или нет… не это я хотела…       — Эй. Ну хватит. Говори, что думаешь, — обрывает Леви, стараясь прибавить в голос мягкости. Дуреха, откуда страха столько?       — Ладно… Каждый раз, когда идёт дождь, вы, кажется, особенно мрачны. О чем вы думаете? Это я хотела узнать. Конечно, если вам не хочется говори…       — Я думаю о Фарлане и Изабель, Микаса, — снова перебивает он. Девушка замирает, будто одним движением сейчас заставит его вновь отмахнуться и замолчать. Он же продолжает, ровно и спокойно, на тот же камин глядя: — Каждый раз, когда идёт дождь, думаю о них. В тот день тоже шёл дождь.       — Вам больно это вспоминать? — тихо, почти переходя на шепот, спрашивает она.       — Уже давно нет. Приятного здесь мало, конечно. Но раз уж ты все знаешь, какая теперь разница. Просто пусто и гадко на душе. Это пройдёт.       — Пройдёт… До следующего раза ведь только, — ежится Микаса, ощутив легкий мандраж по коже.       — Естественно. Но что тут поделать. Держать это в себе тошно. Не знал, что если поделишься, терпеть легче становится. Всю жизнь молчал. А так хоть быстрее проходит. Спасибо за это, — наконец поворачивается он и смотрит на неё. Брови хмурые, но в глазах нет боли ожидаемой. Некая дымка ностальгическая, может быть. Принял он, а мысли — ну и черт с ними. А ещё, эти блики мягкости в глазах, уже в привычку входящие, потихоньку. Благодарность он испытывает. По-доброму так смотрит.       Микаса не может удержаться — улыбаться от таких слов хочется, приятно же. Особенно, если это он говорит. Искренне. Человек, словами просто так не разбрасывающийся. Один раз на памяти всего поблагодаривший, и то, не её одну. И она тепло улыбается, отвечая взглядом на взгляд. Он даже смущается. Не привычно, что уж говорить. Живые люди так разговаривают, дурак. Привыкай. Сколько тебе лет, в конце концов? Растекся как мальчишка…       — А я люблю дождь.., — наконец отрывается девушка, вновь обращая внимание на пламя. Смотря на него, рассуждать легче. — Даже больше, чем ясную и солнечную погоду. Когда была маленькая, тайком от родителей выбегала на улицу, чтобы постоять под дождём. Помню, мама говорила, что таким образом небо плачет. Наверное, хотела таким вот образом заставить прекратить выбегать и мокнуть. Но лишь одно заставляло меня оставаться дома — молнии. Сначала мне нравилось это явление — красивое завораживающее. А потом я увидела, как молния убила нашу собаку. Я её очень любила и долго плакала. Но все равно. Есть в молниях нечто, что хоть раз заметишь — и уже не разлюбишь.       За окном протяжно гремит. Следом до слуха долетает прорвавший небо ливень.       — Здесь я мало что понимаю. Дождь я никогда не любил — из-за продолжительных ливней в Подземелье сильнее пахло сыростью. Бывало, на голову сверху мог свалиться кусок мокрой земли, — на этих словах его всего передернуло. Захотелось воды выпить, и вообще, дышатьтяжелее стало. Жарко. Растопил камин, а в свитере сидит.       — Я схожу в душ. Вспотел весь. Тебе бы тоже не мешало.       Черт за язык дёрнул! Вот только обоих смутило разное.       Его — мнимая грубость последнего "пожелания". Так и показалось: " Воняешь, иди помойся". А в общем, разнежился он что-то. Какая разница? Сказал и сказал — ей привычно же.       Её же — мысль, в голову ударившая. Ужасная. В жар бросившая, кровь по венам гонять начинающая. Неправильная. "Я схожу… Тебе бы тоже… Со мной". Она резко отворачивается, волосами лицо прикрывая. Господи, как же хорошо, что отросли, и срезать не успела. Мямлит что-то в ответ.       Леви, не заметив ничего, поднимается и, опираясь на трость, направляется в сторону кухни. Воды для начала выпить. Замечает, что порядочно стемнело. Электричество слишком дорого обходится, поэтому в целях экономии он обычно зажигает одну свечу. Но сейчас нет необходимости и он просто наливает воду из графина в стакан, выпивает в три больших глотка. Выполаскивает, подчерпнув ковшиком ту же воду, только из бочки. Ставит сушиться на расстеленное полотенце. И в душ.       А Микаса все сидит, все в себя прийти пытается. Внутренности пробирает непонятное чувство, ощущение, которое она все разобрать и понять не может. В дрожь мелкую бросает, в нижней точке живота тянет, и тепло так, тепло… Даже жарко. И голова пухнет, прокручивая обрывками казарменные разговорчики.              Только сейчас понимает. Она в доме только с ним. Вдвоём. С мужчиной. Взрослым мужчиной. И плевать на то, что ничего нет и не может быть между ними, кроме больного прошлого и строящегося по кирпичикам здорового настоящего. Ничего. Это здравая мысль. За тучами только спряталась, ослепнуть заставив.              Да как же так… Почему именно он? Она в этом плане и об Эрене больно не думала… С ним было как-то невинно все, наивно очень. Глупые мечты. Семья. О том, как эта семья делается, она особо не раздумывала. Разговорчики в казармах, конечно, стороной не обошли. Только она участия-то в них особенного не принимала. Так, слушала. И то, только потому, что выбора особого не было — любили девчонки покумекать перед сном об игрищах любовных… Вот только она все равно не могла себе представить, что все это с ней происходить будет. Что с мужчиной… она… вот так вот. Мысль эту отбрасывала от себя и овец считала. Или просто подушкой голову накрывала, чтобы не разбирать особо, о каких подробностях они там болтают. Зачем вообще об этом всем думать, когда завтрашний день может стать последним? Каким бы сильным ты не был.       Но это тогда. А сейчас-то, по-другому.       Ей уже 23 скоро. Девушка взрослая, оформившаяся. Замужний возраст, даже запоздало немного. В это время и рожают уже. И отпираться нечего — мирное время на дворе. Люди спят вместе. Род продолжают, таким вот образом, и семьи создают. Нормально же. Пока в голову не ударит подвох — на эти мысли он её навел. Леви. Сам того не ведая, правда.       Леви. Почти в два раза превосходящий по возрасту мужчина. Капитан бывший, а сейчас калека со своими тараканами в голове… Да просто он! Уже от одного в нервную дрожь бросает — она посмела подумать о подобной связи с ним! О сексе с человеком, который к ней как к сестре относится! Который заботится о ней, мыслями больными своими делится, эмоции обнаруживает, через себя перешагивает, лишь бы помочь ей, лишь бы свою ношу облегчить. А она… Подло это! Подлая она!       И не убежать ведь уже. Молнии разыгрались, страшно. Не говоря уже о бурном дожде.       Нужно прийти в себя, пока он не заметил. Иначе она со стыда сгорит. А он заметит, он такой. Прозорливый очень, будь он неладен! У него и опыт должен быть… Интересно, сколько женщин у него было… Мужчиной-то он был горячим. В разведке не раз на него малолетки облизывались. И увольнительные для чего-то да даются… Для визитов в город даются. А что они там делают, об этом и подумать стыдно. Мужчинам ведь особенно нужна… разрядка. Да черт знает что такое! Очнись, дура, не твоё это дело!       Жарко, жарко, жарко. В одном платье легком жарко! И камин здесь ни при чем, понятно это.       Микаса не успевает до конца мысли устаканить, как слышит звук открываемой двери. Из душевой выходит Леви. Она бросает взгляд на него, из-за стороны, лицо чтобы не видно было.       Стоит, в длинном сером махровом халате, запахнутом на груди и поясом обтянутым. Капитан хоть и похудел, а мышцы такие, годами набиваемые, просто так не потеряешь… Стоит, вытирает волосы полотенцем, ругнувшись на случайно упавшие на пол капли. Идёт в сторону комнаты своей — прямо через кресла с камином. На ходу бросает:       — Горячей воды ещё достаточно. Иди, помойся. Чистое полотенце висит на крючке. Я подготовлю тебе спальное место. Будешь спать здесь.       Она угукает и, прикрывая горящее лицо волосами, шагает в сторону душевой. Вслепую почти. Толькобынезаметилтолькобынезаметил.       Леви бровь приподнимает. Чего это с ней? Подрывается с места, как только рефлекс натренированный срабатывает — бестолочь эта о свои же ноги спотыкается, летя на пол. Ловит, на этот раз умудрившись не опереться на больную ногу.       — Что-ж ты под ноги не смотришь, балбесина… В порядке? — обеспокоенно добавляет, как только замечает горящее красным заревом лицо и мутный взгляд, вперившийся в проглядывающую из халата ключицу. — Эй, тебе опять плохо?       Его голос звучит приглушенно. Все, о чем она сейчас может думать — его шея. Мускулистая, с капельками воды, стекающими вниз, к острым ключицам. Глазами туда-сюда зыркает. И кадык его разглядывает, от слов подрагивающий. Дерг-дерг. Слюна набирается — она сглатывает обильно. Голову напрочь вырубает, тело обмякает, будто кости кто-то изнутри повытаскивал.       — Л-леви…