Болеть нельзя любить

      — Л-левии…       Это все, что затвердевший внезапно язык может сейчас произнести. Разумная мысль истерически бьется о черепную коробку, все же кое-как достигая замутненного наваждением сознания: "Очнись, Микаса. Пожалуйста, очнись. Не делай того, о чем потом сильно пожалеешь".       Одна капля на его шее застревает, будто назло, будто подразнить нужно. И Микасе хочется слизнуть эту чёртову каплю — она раздражает, желчь так и бурлит внутри, требуя выхода на волю.       "Так. Спокойно. Ты не животное, Микаса. Нужно перевести взгляд — и все пройдет". И она переводит взгляд — чуть выше. Ох как зря… Только хуже становится.       Потому что в поле зрения попадают губы. Тонкие, после душа немного влажные. И ни единой щетинки вокруг. Чисто. Свежо. И так маняще. Она сглатывает очередную порцию слюны, прикрывая глаза от невыносимого наваждения. Как же так…       Леви же не знает, что делать. Впервые он вообще не понимает, что от него требуется. Слов она не слышит, будто в транс какой-то ушла. "Травма… Док говорил про травму" — вспоминает резко. Значит, нужны медикаменты. Вот и решение. Да, она опять не в себе.       Только он собирается отвести её на кресло и отправиться на кухню за успокоительным, как…       Тело прошибает холодной волной. Её губы резко припечатываются к его губам. Раскрываются, обхватывают с обеих сторон, оттягивают. И останавливаются, не отстраняясь.       Он стоит с распахнутыми в немом шоке глазами, и пытается, мать его, понять, что это такое. Тело деревенеет, мысли в голове мешаются, рефлексы отрубаются к хренам. Проходит секунд десять, прежде чем он все же резко отталкивает её от себя, хмуря брови, прикусывая тронутые зудом губы, гневно сверкая глазами. Со свистом втягивает воздух и яростно шипит:       — Какого чёрта ты творишь, отродье?       Злость и досада полыхают внутри подобно все еще горящему камину. На неё — за непозволительную дерзость. На обстоятельства — за неожиданность, с толку сбившую. На себя — за теплоту, нутро яркой вспышкой ошпарившую и по венам томной волной разливающуюся.       А её как водой окатывает. Дымка с глаз улетучивается, разум проясняется. На место разливающегося по телу мления приходит осознание. Горькое, страшное, и убежать от него некуда.       Она.       Поцеловала.       Леви.       От одной этой мысли становится так холодно, что, кажется, даже на улице сейчас будет на порядок теплее и безопаснее.       Она глаза распахивает, начинает бегать ими от пола к двери и обратно, выстраивая в голове логическую цепочку.       Да. Бежать. Нужно бежать отсюда.       Резко срывается с места — потому что другого варианта развития событий уже просто не видит, потому что ноги сами несут к спасительному выходу. И вдруг чувствует, как сильная рука хватает за запястье, и делает блокирующее движение. Оказывается в его фирменном захвате, обездвиженная. И только сердце готово прорваться насквозь, разорвать к чертям собачьим грудную клетку — и быть таковым.       — О-отпустите! — с надрывом шепчет она, делая слабые, чисто на инстинктивном уровне, попытки вырваться.       — Это успеется. Только сначала мозги в исправность верну, дура, — грубо выплёвывает Леви, обхватывая её голову двумя руками, заставляя посмотреть в глаза. Шепчет, стараясь унять дрожь и смягчить тон: — Смотри на меня, Микаса. Ты нездорова и не понимаешь, что делаешь. Тебе нужно успокоиться, ясно? Понимаешь, что говорю?       Колено ныть начинает, напоминая о себе. Он челюстью поводит от негодования. Ну тебя только не хватало, развалюха проклятая!       Микаса, смирившись с тем фактом, что выхода другого нет, как согласиться с ним, кивает в изнеможении. Страсть вперемешку со страхом высасывают из девушки все силы, заставляя безвольно подчиняться чужой воле. Плевать. Хуже уже все равно быть не может.       Леви осторожно подводит её к креслу и помогает присесть.       — Жди здесь. Только попробуй улизнуть — догоню и заставлю жрать таблетки до тех пор, пока вконец не парализует.       Ковыляет, превозмогая боль, к кухне. Слишком долго без трости. Ещё и нагрузил дополнительно.       Роется в шкафчике, доставая успокоительные. Заодно прихватывает антибиотик, распаковывает шприц, судорожно вливает лекарство, втыкает в бедро и вводит жидкость. Стискивает зубы, ругается, вытаскивает обратно и скатывается вниз по гарнитуру. Глаза щипать начинает — трет их. Откидывается назад, облокачиваясь о твёрдую поверхность. Мозг воспаляется от мысленного цунами, голова тяжелеет.       Все, сука, не так, как он понял. Не травма это. От травмы ее бы вырубило. Но и в себе она явно не была. Иначе бы не дёрнулась бежать, не вырывалась бы. Хотела? Думала об этом? Испугалась своих чувств? Каких чувств, мать твою?       Нет. Нет нет нет. Некогда об этом думать. Сейчас ей помочь нужно. Пусть выпьет таблетки, проспится. Завтра все обсудят. Ему тоже нужно отдохнуть. Да. Может быть вообще случайно… Мало ли, дёрнулась ненароком и…       Он потряхивает головой, кивает своим мыслям и, наконец, встаёт. Как раз обезболивающее начинает действовать. Наливает воды в стакан, направляется обратно, в гостиную. Она сидит там же — он с облегчением выдыхает. Ну хоть не придется гоняться за этой ходячей проблемой под ливнем.       — Пей. Это успокоительное, — говорит он, всучивая ей в руки стакан с таблеткой.       Микаса вздрагивает, но принимает подачу, закидывая таблетку в рот и запивая водой следом. Жмурит глаза, до тёмных кругов, когда открывает снова. Смотреть на него не может, да и нет надобности — он просто стоит и молчит, сверля взглядом. Голову постепенно наполняет приятная дремота.       Через минуту она уже сопит, откинув голову в сторону. Леви трогается с места — нужно постель ей подготовить.       Он чувствует себя максимально странно, пока надевает на подушку наволочку. Полчаса назад спокойно бы застелил эту чертову кровать, без лишней мысли. Но после того, что произошло, это черт возьми волнует! Кровь мутит, теплом в районе солнечного сплетения отдает. Неизвестность так невыносима сейчас, что он готов хоть всю комнату разнести в хлам, лишь бы она проснулась и объяснила, что творить вздумала.       Это ведь даже не поцелуй был — чего он взбесился-то? Ну дёрнулась девчонка, ну плохо ей — вот мозги и в кашу, вот и немного выпала. С кем не бывает…       Женщины. Вечно с ними проблемы, если к себе ближе подпустить. Вот только в жизни он дела не имел с такими, как Микаса… И дело не только в возрасте. Изабель — исключение, она как сестра была. А Аккерман? С ней-то у него какие отношения, кто они друг другу?       Только сейчас ведь об этом подумать пришлось. Непонятно все, от этого только головной боли больше… Все было нормально. Нормально, блядь, пока думать не начнёшь. Пока в рассуждения не подашься.       "Леви — ты идиот. Недотраханный старый пень".       Ну а что? Какое ещё тут объяснение? Он взволнован, возбужден. Из-за невинного прикосновения девочки (ну ладно, девушки), и то, вернее всего, в бреду. В таком-то возрасте, с каким-никаким, а опытом.       И он действительно уже давно ни с кем постель не делил. Ну был Подземный город — так сказать, бурная, беспечная молодость, с кем не бывает. Тогда подумал, что шлюхи — не такая уж и плохая идея. Пока первую не снял. А там лицо мертвой матери перед глазами: сухое от голода, изнеможденное от страданий и усталости, от безнадеги. Прошибло на всю оставшуюся жизнь. Тогда зарекся — ни ногой в этот гадюшник. Падаль, мерзко. Горько.       Ну временами в разведке. Естественно, никаких рядовых и малолеток. Так, были пара адресов в Митре… Замужние дамы, истосковавшиеся по мужской ласке, пока мужья пахали на стройках. А он уже тогда славу себе приобрел добротную. Сильный, холодный, серьезный. Педант с горячим, подкаченным телом. Мечта. Так что только посмотрит — и дело решено. Оставалось лишь в кабачке пару комплиментов отвесить, разделить светскую беседу (книги он уже тогда читал) и угостить второсортным вином. Но ничего серьёзного он никогда и никому не обещал. Обычные условности — пару раз приезжает, спускает пар, и возвращается на службу. Никаких привязанностей, лишних ожиданий, долгих разговоров.       Потому что война — не время для пустых удовольствий, и уж тем более, любви.       Любовь… Да, это пустая трата времени. Или просто отговорка, скрывающая глубоко сидящую правду: страх потери. Да, с такими частыми нападками кровожадных тварей на мирное население — вполне небанальное опасение. Обретя, тут же потерять. Он не давал себе права даже думать о том, что может быть иначе. Только позволишь себе хоть чуточку привязаться — под дых потом ударит так, что мозги мигом железной лентой обовьет. Лучше вот так, без обязательств. И Петра исключением не стала. Не слепой он, все прекрасно видел. Эти взгляды в украдку, мягкость, теплота, совсем не скрываемое восхищение. Она была хорошей разведчицей, и стала бы идеальной женой. Любить такого как он — что-то да значит. Но нельзя, нельзя было. Они все там смертники. И если он ещё на силу свою и везучесть сверхъестественную надеялся, то она… И не ошибся. После смерти её только убедился, что все было правильно. Правильно сделал, что надежду ни в свое сердце, ни в ее не впустил.       И вот, здравствуйте, вы снова в дерьме, ка… Не капитан уже. И это многое меняет. И мир на дворе — тоже многое меняет. Но Аккерман? Серьёзно?       А что с ней не так?       Возраст? Так совершеннолетняя уже. Умная, рассудительная — так какая разница в возрасте вообще имеет значение?       Привязанность к Эрену? Так тот сдох уже. Мир спас и отошел в небытие. Да и она вроде как действительно уже в себя пришла, более-менее.       Прошлые взаимоотношения? Так в том и дело, что прошлые. Ну срались временами, ну приятельскими отношениями не славились, конечно. Так сейчас же все хорошо. Вон, общаются, лыбятся временами, даже посмеялись пару раз. Для него это даже чересчур.       Ахренеть как чересчур.       Субординация? А нет службы — нет и формальностей.       Так что тогда мешает обратить внимание? Красивая, смелая, умная, добро в ней есть, на него многим похожа, хозяйственная. О жене же мечтал — на, флаг тебе в руки, дерзай. Не совсем развалился еще, способен деток делать.       Да вот только с чего ей захотеть такого как он? Ну с чего? Не считая уже кучу раз пережеванных причин, он даже форму растерял. Не совсем, но все же. Стал тренироваться, но как раньше уже не будет. А выбор-то есть. Поискать только надо.       Дерьмо… Мысль зародилась — и он знает, что только развиваться будет. Путы внутренние уже никакие не удержат, да и причин для них катастрофически поубавилось. Единственное пожалуй — её желание. Напрашиваться в мужья не станет, дело ясное. Если понадобится — сам в свободное плавание и отправит, может, и человека хорошего она себе найдет. Получше него. И так будет даже правильнее.       Время на часах перекатывает заполночь. Леви, уставший, отрефлексирующий своё, наконец относит спящую девушку на подготовленную постель, заботливо накрывает одеялом, ставит рядом новый стакан с водой. На всякий случай. И уходит к себе в комнату, заваливаясь наконец спать.       Утром обоим будет непросто.