Консерватория

Первого сентября, утром нового учебного года, Антон спустился на набережную. Было ветрено, вода волновалась и вся покрылась белыми барашками. Такое же волнение ощущал и он сам каждый год. Словно уж теперь-то непременно должно произойти в его жизни что-то значительное. Он стоял, опираясь о парапет, и думал, хочет ли спуститься по песку к самой воде. На лаковые ботинки сразу налипнет песок, а разуваться лень… но тут ему пришла мысль, что он все время загоняет себя в рамки из «можно-нельзя», «надо-не надо», и благодаря этому обстоятельству уже сам не знает, чего в действительности хочет. И что будь здесь Скворцов — непременно спустился бы к воде, подвернув штаны и засучив рукава своего дурацкого льняного балахона… С этой мыслью Антон решительно закатал брюки, разулся, снял носки и по песку зашлепал к воде. Воздух был еще по-летнему теплый, и река не успела остыть. Он дошел до кромки воды и, когда набежавшая волна лизнула ноги, невольно рассмеялся и зашел глубже. Следующая волна оказалась более нахальной и окатила его, намочив до колен. «Ну и пусть, — подумал Антон, оглядывая пустынный пляж. — За отсутствие стрелок на брюках пока, вроде, не увольняют». Он сделал еще один шаг вперёд и неожиданно для себя запел, сразу привычно ставя дыхание на опору: — О скааалы грозные дробяааатся с ревом волны… Он еще раз огляделся. В отдалении по берегу шли какие-то девушки с собакой, и больше никого здесь не было. Ни публики, ни, тем более, грозных скал — большой ледник, отступая из этих мест десятки тысяч лет назад, протащил за собой весь рельеф, сравнял его так, что остались лишь невысокие холмы на том берегу. Но и этих декораций было вполне достаточно. Антон набрал воздуха и продолжил, невольно подражая любимому исполнению Николы Гюзелева с пластинки: — И с беееелой пеною опяааать бегут назааааад… Ему понравился эффект, с которым голос как будто стелился по воде. Он вообразил себя на носу ладьи — не какой-нибудь бутафорской театральной, а настоящей, старинной, вроде тех реконструированных драккаров, которые выставляют в музеях Скандинавии… Почему он никогда прежде не пел на улице? Чего он боялся? Алкашей из частного сектора? Но они до него даже ни разу не докапывались, только однажды вечером попросили мелочь, вполне вежливо. Это он сам, Антон, запрещал себе заворачивать отутюженные брюки, ходить в лаковых ботинках по песку, петь — когда захочется, а не строго по расписанию в классе с 10 до 18 часов… Если бы Скворцов так же цеплялся за все эти мнимые приличия, то никогда бы не снял несколько сотен видеороликов в парках и торговых центрах Москвы и не набрал бы 10+ к. восторженных подписчиков. Лето Антон провел в инстаграме Скворцова, где изучил вдоль и поперек весь его фортепианный репертуар. Так иной исследователь скрупулезно изучает какой-нибудь феномен, чтобы написать книгу. Для Антона таким феноменом стал Скворцов — прекрасный тонкий пианист, который непонятно что забыл у них на вокальной кафедре провинциального вуза… Волна снова лизнула ноги, на этот раз ласково, и Антон вдруг ощутил необъяснимое томление в груди. Ему захотелось раскинуть руки навстречу ветру — и он сделал это. Ему захотелось продолжать — и он продолжал: — Но твёрдо серые утёоосы… выносят волн напоооор… над моооорем стооояаааа… Речные волны накатывали, поддерживая тяжелый мерный ритм, и в голове словно наяву звучал мощный аккомпанемент Пловдивского филармонического оркестра… А недурно было бы прямо здесь, у реки принимать экзамены по вокалу… Чтобы сама природа проверяла студентов на выносливость: стихия или голос оперного певца — чья возьмет? Антону вдруг стало и смешно, и легко, будто с пением уходила из сердца какая-то тяжесть, которую он привык носить и перестал замечать — и лишь теперь узнал, что она когда-то была, когда она, наконец, исчезла. — Отважны люди стран полночных! Велик их Один-бог! Угрюмо море! — проорал он уже совсем не по-оперному и радостно пнул воду, поднимая фонтан брызг, после чего выбрался на берег. Ноги и брюки были мокры до колена, и он плюхнулся на ближайшие качели — массивную желтую скамейку, подвешенную на двух столбиках. Кожу приятно покалывало — ветер гнал мелкие песчинки, — оставлял на пляже волнушки, постепенно стирал следы Антона, а тот щурился навстречу этому сильному дуновению, предвестнику грядущих стылых дней, смотрел на точки парусов, под углом расходящиеся следы моторок. Вода была серая, с каким-то особенным оттенком, какого не увидишь нигде в Европе, — ни даже в северных российских городах. Желтоватое почти азиатское небо сообщало воде теплый тон, просвечивающий сквозь серые, черные и темно-синие краски. Может быть, даже ни один профессиональный художник не смог бы сказать, как называется этот цвет. Полученный путем смешения серого, зеленого, золотистого, — он как будто отсылал к тем аллеям в парке, на которые уже никогда не вернуться, потому что Антона разделяла с ними пропасть безжалостного времени. Да и господь с ним, с прошлым. Было — и ушло. Что пройдет, то будет мило. Зарядившись этим философским состоянием, он отряхнул ступни, обулся и пошел по песку обратно, уже не жалея лаковых ботинок. Все прежние тревоги казались ему сиюминутными и неважным. Как будто река забрала у него их. Сердце его билось свободно. Уходя с набережной, он еще раз оглянулся на серую-золотую-зеленую-хмурую воду и впервые подумал, как сильно любит этот город, эту реку, это желто-серое небо — и что никогда отсюда не уедет. Как будто только сейчас получил подтверждение, что его судьба — быть здесь. В институте пахло краской, этот запах всегда воодушевлял его, с детства: Антон хорошо учился, и школа приносила ему ощущение интегрированности в какие-то общественные процессы. К тому же, он был звездой школьных концертов, поскольку выступал там со скрипкой, и в институте регулярно участвовал в вузовских концертах и капустниках. На выпускном экзамене его курс ставил «Свадьбу Фигаро» (с минимумом декораций и под рояль, но музыка Моцарта даже так сама себе декорировала всё, что нужно, своей яркой выразительной образностью), и Антону выпало петь в дипломной постановке Альмавиву. Партия графа стала его первой и последней крупной ролью. С тех пор, не считая нескольких конкурсов, на которые он скатался за свой счет, он нигде особо не блистал, кроме как на педагогическом поприще. Но если до сегодняшнего дня это его как-то угнетало, то именно сегодня, поднимаясь в гору с набережной, он подумал о том, что, в сущности, для оперного певца тридцать лет — не возраст. Многие великие начинали даже позже. Хотя, конечно, Самюэль Реми уже спел в 29 своего Мефистофеля… А на Глухова, его учителя, с двадцати с небольшим лет каждый год в местном театре ставили по две-три премьеры. Что ж, у Антона все это еще впереди. Размышляя так, он зашел в туалет и остановился перед зеркалом. Окинул себя критическим взором — брюки от ступней до колен мятые и сырые, на голове колтун: ветер на набережной здорово подпортил ему прическу, обветрил щеки и губы до легкой красноты. Смочив руки из-под неподатливого крана — трубы сразу принялись гудеть и стенать — Антон пригладил волосы и, как ни странно, своим обликом удовлетворился. На стене возле зеркала кто-то оставил надпись черным маркером: «Человек должен верить, что непонятное можно понять; иначе он не стал бы размышлять о нём. Гёте». Антон хмыкнул, скорее сочувственно, чем протестующе, и пошел на кафедру. Здание института тянулось на целый квартал, изнутри его насквозь прошивали бесконечно-длинные коридоры, и музыкально-исполнительская кафедра по какой-то нелепой случайности располагалась в самом отдаленном конце этого коридора, если смотреть от парадной лестницы. Пока Антон проделывал этот долгий путь в направлении, обратном траектории движения солнца, у него успели окончательно высохнуть брюки и снова немного растрепалась прическа. У дверей кафедры, обитых коричневым дерматином, переминались с ноги на ногу две девушки. Антон сразу догадался, что это и есть его новая «нагрузка» — еще в августе ему сообщили, что в его класс приняты две первокурсницы-бакалавра: Ковалевская и Сторож. Катю Ковалевскую Антон запомнил еще со вступительных экзаменов, она произвела на него хорошее впечатление и своей выучкой, и спокойной манерой держаться, и программой. На экзамене, где каждая первая почему-то считала уместным исполнить романс «Я здесь, Инезилья» и, одинаково деревянно, — арию Снегурочки или Любаши, Катя выбрала Ach, ich liebte Моцарта — и справилась. Программу второй девочки, Анны Сторож, Антон почти не запомнил со вступительных, хотя тембр голоса у нее был приятный и школа неплохая — при таких вводных было с чем работать. В остальном же бакалавры этого года на него вообще не произвели особого впечатления, не считая Ковалевской и какого-то мальчика, зажигательно спевшего каватину Маньифико из «Золушки», после чего его сразу забрал себе Глухов. Антон не видел итоговые списки и не знал, как распределились кафедральные нагрузки, но Арсеньев сказал ему по секрету, что с Лизанькой Габсбургской вопрос на конец августа все еще висел в воздухе. За лето племянница ректора так и не удосужилась выучить даже какую-нибудь народную песню, но кафедра все еще держала под нее квоту. Девушки при виде Антона засуетились и принялись подталкивать друг друга локтями. — Здраааасьте, Антон Антонович, — потянули они хором. «Дуэт из оперы «Лакме», — невольно подумал Антон: говорили девчонки как настоящие певицы, на опоре, а не тонко и пискляво, как говорят обычно барышни их возраста. — Добрый день, — сказал Антон, замедляя шаг. — Сегодня у меня нет с вами занятий. — А мы знаем, — ответила более бойкая Катя. — Мы вас с праздником поздравить пришли. С днем знаний. И, будто сговорившись, обе нырнули в свои шопперы, откуда на свет божий явились две одинаковые коробки рафаэлок. Антон едва сдержался, чтобы не закатить глаза. Сделал нейтрально-приветливое лицо, принял это глупое угощение и сразу посуровел: — Спасибо, хотя это лишнее. В библиотеку записались? Берите ноты, пока не расхватали. — А… какие ноты, Антон Антонович? — решила вмешаться и вторая, в которой тоже заговорила будущая примадонна. — Всё по программе, — сказал Антон. Он не хотел опекать их, чтобы они не уселись ему на шею, и намеревался быть строгим до тех пор, пока они не заслужат его похвалу. — Посмотрите в личном кабинете. Я загружал на сайт еще две недели назад. К четвергу разбор с листа, начнем работать с концертмейстером. Лениться и прогуливать запрещено, — и, смягчившись, добавил: — В ноябре — городской студенческий конкурс, будем готовиться. Распрощавшись с девицами, он зашел на кафедру и замер на пороге. Большое, обставленное некрасивой тяжелой советской мебелью помещение пустовало, но из-за приоткрытой двери смежной комнаты доносились звуки рояля. Манеру исполнения он узнал сразу — дважды тридцать дней солнце всходило и заходило под музыку этого пианиста, сумевшего инстаграмными роликами потеснить в сердце Антона даже любимых Даниила Трифонова и Полину Осетинскую. «Вовик», — сказал он шепотом и пошел на звук, точно завороженный. Скворцов был там один. Он сидел вполоборота к двери и самозабвенно играл что-то незнакомое и, вероятно, современное, не похожее на популярную классику из его инста-роликов. Он не заметил или предпочел не замечать вошедшего, и это дало Антону возможность жадно его разглядывать. К новому учебному году Скворцов сменил льняной балахон на белую рубашку и немного укоротил свою буйную шевелюру. Лицо его за лето покрыл легкий загар, который делал его свежее — Антона в очередной раз поразила его молодость и то, что в этой комнате, до потолка обитой деревянными панелями, где распевались перед уроками преподаватели-вокалисты, Скворцов казался совершенно чуждым, слишком неземным, созданным для других, куда более утонченных интерьеров. Когда произведение кончилось, Скворцов еще некоторое время в глубокой задумчивости сидел над клавишами, и в воздухе висел мягкий отзвук недавней музыки. Наконец с гулким щелчком поднялась выпущенная на свободу педаль, и стало тихо. Скворцов вскинул голову и посмотрел в упор на Антона. Загар еще ярче подчеркнул его серые глаза — и взгляд у него был прекрасный: прямой и смелый. Словно это он был здесь хозяином — а Антон случайным (варяжским) гостем. — Привет, — сказал Антон неловко, будто застуканный за чем-то неприличным. — Здравствуйте, — тихо и очень ровно откликнулся Скворцов. Этот тон подействовал отрезвляюще. Скворцов ведь не был знаком с Антоном нисколечки — это Антон совершенно потерял чувство реальности, зависая каждый день в его инстаграме. Когда постоянно фолловишь кого-то, возникает иллюзия, будто давно знаешь его — и он как будто тоже обязан знать тебя и понимать твои чувства. — Красивая музыка, — сказал Антон, одолевая охватившее его смущение. — Благодарю, — так же ровно ответил Скворцов. — Просто импровизации. — Вы сами сочинили? — переспросил Антон, все более теряясь. У него вдруг засаднило обветренные губы и щеки, и он почувствовал себя нелепо в мятых брюках и с двумя коробками рафаэлок наперевес, которые он прижимал к груди так, словно пытался защититься. — Я начинал на кафедре композиции. Потом перевелся на сольное пение, — Скворцов склонил голову набок и внезапно поднялся из-за рояля и протянул руку: — Владимир Скворцов. — Я знаю, — ляпнул Антон, шагнул навстречу и выронил одну из предательских коробок. Поднял ее, чувствуя, что краснеет, и поспешно протянул вторую, не пострадавшую, Скворцову. — Возьмите. Это вам. Надеюсь, вы любите рафаэлки. Я всегда считал их дамскими конфетами. Но они довольно сытные. На такой коробке можно продержаться целый день, если некогда поесть нормальную еду. «Что я несу, — подумал Антон с изумлением. — Сейчас он решит, что я совсем дурак». Может, Скворцов именно так и решил, но ничем не выдал себя, просто взял коробку и сказал: — Спасибо. Я люблю рафаэлки. И вообще все конфеты. Возникла пауза. Антон чувствовал себя все более неловко под взглядом этого мальчишки. До появления Скворцова он несколько лет был самым молодым преподавателем на кафедре — но и сейчас, по его ощущениям, ничего не поменялось. Скворцов был моложе — но куда самоувереннее, и раунд остался за ним. — Ну, я пойду, — сказал Антон, отступая. Варяги бы не поняли этого постыдного бегства. Он и сам не понимал. Просто оставаться дольше в присутствии Скворцова казалось ему опасным, как будто тот мог что-то с ним сделать. Как-то изменить его, задеть, причинить боль. — Мне пора. До свидания. — До свидания, — ответил Скворцов, не двинувшись с места. Рафаэлки тем временем уже заняли место на крышке рояля, Скворцов ловко пристроил их там, как знаменитые пианисты пристраивают полученные во время концертов цветы. — Спасибо за конфеты. Простите, не знаю вашего имени. — Я Антон… Антонович, — сказал Антон. — Всего хорошего. И, сунув подмышку многострадальную коробку, вышел за дверь. От обретенного утром душевного равновесия не осталось и следа. Он спустился по лестнице, вышел на улицу, где по-прежнему задувал ветер, сырой из-за близости реки — хотя самой реки не было видно за деревьями городского сада, и механически пошел в сторону дома. Только на полпути он вспомнил, что даже не зашел к Арсеньеву узнать о судьбе племянницы ректора, — но решил в институт не возвращаться. Как частенько приговаривал его учитель Глухов, переиначивая слова известной песни: «Развращаться — плохая примета». Кажется, Антон становился суеверным.