Консерватория

Ситуация с Лизанькой до начала октября держала в подвешенном состоянии всю кафедру. Это понимал и сам ректор, и потому нервничал и бесился. Любитель посплетничать Арсеньев как-то рассказывал, что Иосиф Францевич даже привез эту юную вертихвостку к зданию института на машине и требовал, чтобы она немедленно вышла и прослушалась. Лизанька из-за поднятого стекла энергично крутила головой, а когда ректор попытался вытащить ее силой, заблокировала двери изнутри. Арсеньев опасался, что Францевича хватит удар и придется срабатываться с каким-то новым ректором, которого могут даже навязать из Москвы — и уж точно не видать им тогда статуса консерватории, как своих ушей. К октябрю Лизанька сдалась и приехала прослушаться, но предшествовавшие этому разборки в ректорском кабинете разносились на весь коридор. Арсеньев и находившийся в этот момент у него Антон слышали каждое слово. Антон, когда только хлопнула дверь по соседству и начался разговор на повышенных тонах, намеревался уйти — он не терпел скандалов с детства, — но Арсеньев поймал его за рукав и удержал. Глаза его при этом блестели — он буквально подпитывался этой склокой, которая разрасталась в симфонию поколенческого конфликта. — Ты же говорила, что фортепиано — не твое, — кричал Сам. — И это действительно так! — визгливо отвечала ему Лизанька. — И говорила, что флейта — не твое! — продолжал надрываться Францевич. — И где здесь неправда? — не уступала Лизанька. — Ладно, согласен. Но ты хотя бы попробовала это. Почему не дать шанс пению? — Да потому что! Потому что! Потому что я не хочу! — Как не хочешь? А кто мне в мае… — Дядя, ты на календарь когда смотрел? Сейчас октябрь! И я не хочу петь! Я хочу быть журналистом. На этом моменте даже Антон с Арсеньевым недоуменно переглянулись. — О-о… Быть грозе великой, — одними губами произнес Арсеньев и беззастенчиво прильнул ухом к стене, за которой наступило временное затишье. Затем голос Францевича на полтона тише пробубнил: — Как журналистом? Каким еще журналистом? — А таким! А таким журналистом! Светским журналистом! Понятно? Блогером! Понятно? Я хочу брать интервью у звезд! Заходить в их гримерки… — В гримерки?! — взревел ректор. Арсеньев инстинктивно отскочил от стены. Антон давился смехом. Меж тем, Сам неистовствовал. Последовал его выразительный монолог на тему того, что все блохерши — шлюхи, проститутки, что молодой девочке нечего делать в гримерках у этих наркоманов и бесстыдников, которые двух нот связать не могут — ...ни танцевать, ни петь не знают! А бывало: кто танцевал? кто пел? Le duc d'Orlean, la duc d'Ayen, de Coigni, la comtesse d'Estrades, La duchnesse de Brancas… Какие имена!.. И даже, иногда, сама, сама маркиза Помпадур! — тут Антон снова включился и дослушал конец монолога, в котором говорилось, что братик Лёва никогда не простит ему, Иосифу Францевичу, если тот позволит такое попустительство в отношении его, братика Лёвы, единственной дочери, и единственной же Иосифа Францевича племянницы Лизаньки Габсбургской. Лизанька после этого притихла, видно, тоже устрашилась дяди в гневе, и таки явилась в концертный зал, покраснев от злости лицом и шеей, спустив декольте своего платья ниже некуда, так что из него даже торчало ее белье. На прослушивание экстренно собрали всех, кто в этот день оказался на кафедре, — то есть, Арсеньева как заведующего всей этой богадельней, Глухова, который оказался тут почти случайно — иногда он приходил в институт в свои выходные и тихо напивался втайне от жены, — а также его бакалавра-первокурсника Стёпу Сторожа, брата учившейся у Антона Ани Сторож, — и самого Антона, поскольку он не успел удрать. Несчастная Шпиллер, которую вернули с полпути домой — одинокая и безотказная пожилая пианистка, посвятившая свою жизнь работе концертмейстером в институте, — перед началом экзамена шепотом давала Лизаньке какие-то советы, но та лишь фыркала, как рассерженная кошка, и оправляла подол платья. Наконец в зал явился сам ректор, выражение его глаз тоже говорило о недавнем скандале, в котором он как будто разбил целую неприятельскую армию, но и сам понес тяжелые потери. Он грузно уселся на стул в первом ряду, Арсеньев подсел к нему с протоколами, и экзамен начался. Лизанька довольно посредственно спела романс «Я здесь, Инезилья» (Антон уже ненавидел его, хотя ни бедный Чайковский, ни бедный Пушкин ничем не заслужили быть вечной насмешкой над искусством в устах нерадивых абитуриентов) и, едва оправив платье, зарядила «С паааааадружками по ягоду ходить». Ария была явно не доучена, и бедная Шпиллер как могла ловила Лизаньку, пока это неблагодарное дитя изгалялось над темпами и мелодией, исполняя всё на полкирпича ниже нот. Посреди арии откровенно страдающий Антон уловил скрип двери и обернулся — в зал проскользнул Скворцов. Сердце Антона счастливо трепыхнулось — и тотчас упало, когда следом за ним зашла Берберова. Эта деревенщина была единственной «нагрузкой» Скворцова в этом году, и всюду ходила за ним хвостиком. Отиралась рядом с ним на кафедре, подкарауливала на крыльце. Антон хорошо знал эту породу девиц и люто ненавидел — такие девушки приезжали из сёл, всеми правдами и неправдами («и ротом, и жопом», как говорил Глухов) поступали в вузы — неважно, в какие, потому что учиться они не собирались, их целью было на первом курсе выскочить замуж за городского с квартирой, а в идеале еще и сразу от него забеременеть, чтоб уж точно от нее - никуда. Всего за месяц Вовик оказался на коротком поводке у этой мегеры. Она им манипулировала с восхитительным профессионализмом — смотрела в рот, хлопала глазами, строила из себя дурочку. Глупый наивный Вовик таял и млел, разговаривал с ней как с равной — Антон собственными ушами слышал, как однажды тот что-то затирал ей про разницу в строе современного оркестра и оркестра в 19 веке. Луизу Берберову не интересовал ни современный, ни классический оркестр. Ее, вероятно, не интересовало даже содержимое штанов Вовика. В ее глазах читалась одна мысль «Двушка, а лучше, трешка, в центре, поближе к набережной». Как Вовик мог быть таким наивным и позволить так себя околдовать? Вот и сейчас они сели рядышком, как две птички на ветке, и начали тихонько потешаться над Лизанькой, которая в этот момент пыжилась взять высокую ноту. Антон поглядывал на них, и сам ощущал, как нарастает раздражение. Вывести бы эту хитрую стерву из зала, сказать, что здесь не место посторонним — но Луиза имела ровно столько же права находиться на экзамене, как и невинно пойманный Стёпа Сторож. Антон скрипнул зубами от бессильной злости. Лизанька домучила «Снегурочку» и с той же безучастной физиономией перешла к арии из Генделя. Бедная Шпиллер бросила к тому моменту всякие попытки прикрыть косяки исполнения. Арсеньев ёрзал. Луиза сидела, откинувшись на спинку стула и сложив руки в замок на груди, лицо ее выражало пренебрежение, а Вовик смотрел на нее. На нее! Будто без этой первокурсницы-деревенщины он сам не мог составить мнения об абитуриентке. Антон не в силах был это видеть. Он отвернулся и уставился в телефон. Открыл вотсап, увидел пропущенный от Федюни — опять, наверное, позовет на дачу, закрывать сезон, и несколько сообщений в их учебном чатике от Кати и Анны с боянистыми музыкальными мемами про альтистов и контрабасистов.  Гендель, меж тем, отмучился, а экзамен — завершился, и началось обсуждение. Вернее, обсуждением это назвать было никак нельзя, потому что говорил один Арсеньев. Он похвалил Лизаньку за выбор репертуара (wtf?!) и за старание, сказал, что видит в ней огромный потенциал и что ее выступление, конечно же, заслуживает высшего балла. Ректор масляно улыбался и едва не стекал под стул от удовольствия. Антон сохранил нейтральное выражение лица, но видел, как вытянулись физиономии у Вовика и Берберовой. «А ты чего ждал? Это политика, детка», — подумал он. — Дело за тем, к кому в класс определить эту явно подающую надежды талантливую вокалистку! — объявил Арсеньев, оглядывая зал, будто искал помощи у присутствующих. Но помощи прийти было неоткуда — по левую руку маялся Глухов, испытывавший с самого утра очевидное желание выпить, позади с покерфейсом сидел Скворцов. Луиза склонилась к его уху и шептала что-то. Какая фамильярность. Антон подскочил на месте и сказал громче, чем того требовали обстоятельства: — Если кафедра доверит это право мне, я буду рад взять Елизавету Львовну в свой класс. Я убежден, что настоящему алмазу, как этот, требуется лишь самая незначительная огранка вокального образования. Пока он говорил, недоверие проявилось даже на лице Арсеньева, однако тот быстро нашелся и поддержал: — Конечно, кафедра доверит вам эту нагрузку, Антон Антонович. Прошу, подпишите протокол, коллеги. Ректор, по всему, остался доволен речью Антона. Лизанька стояла у рояля со все тем же отстраненно-равнодушным выражением, словно ее это всё не касалось. Шпиллер вытирала лоб платочком. Антон прекрасно понимал, что учиться Лизанька не будет и никогда не покажет даже более-менее среднего результата, но ему захотелось насолить Скворцову. «Настоящий педагог берется за любой случай, а не только за заведомо выигрышный! Впрочем, тебе-то, Вовик, откуда об этом знать», — подумал он и шагнул к Арсеньеву, чтобы тоже поставить свою подпись в протоколе. На Скворцова он не смотрел — не хотел увидеть на его лице разочарование.