Консерватория

В октябре Лизанька Габсбургская появилась у Антона на уроке ровно один раз. Правда, тогда Антон подумал, что все будет хорошо, поскольку уроком остался доволен. Они разбирали арию Снегурочки. Не ту, где с подружками по ягоды, — а последнюю, где героиня бьется в агонии. В его кабинете в этот день меняли окна, поэтому они занимались в «выручай-комнате» при кафедре, а на кафедре в этот момент находился Скворцов, один, без Луизы, и его присутствие очень вдохновляло Антона на самозабвенные речи, которые он обращал к нему, адресуясь будто бы к нерадивой Габсбургской. — Сцену таяния Снегурочки нельзя петь хрустально, как первую арию. От начала к финалу оперы её характер меняется, и нужно показать это вокально. Героиня проходит внутреннюю трансформацию из полумифического существа в настоящую девушку. Начинает чувствовать так же, как люди. И, как всякий влюбленный, совершенно забывает об опасности, которую эта любовь в себе таит. Это совсем другая подача… здесь должна быть страстность и одновременно — ее последний крик перед развоплощением. «Но что со мной? Блаженство? Или смерть?» — проинтонировал Антон. — Понятно? Теперь вы. Лизанька делала всё неправильно, не могла как следует повторить, голова ее явно была занята тем, чтобы попасть в ноты. Антон пропел с ней фразу несколько раз и перешел к следующей. До конца занятия они почти разобрали текст арии пословно, поговорили о характере музыки, — точнее, говорил Антон, а Лизанька хлопала накладными ресницами. На дом он задал ей выучить арию для пения с листа и счел свой педагогический долг исполненным. Если так дело пойдет дальше, зимнюю сессию она сдаст без проблем, думал Антон. Но Лизанька растаяла, как Снегурочка. На следующее занятие она не явилась, отговорившись тем, что болит голова, после — что болит живот, а еще через неделю депрессовала, потому что поссорилась с парнем. — Э, нет, так не пойдет, — сказал себе Антон. — Пусть дяде своему делает мозги. А я это на тормозах не спущу. Жаловаться заведующему кафедрой Арсеньеву на взрослую девицу или угрожать ей отчислением, которого она и так желала, не имело смысла. И Антон всерьез задумался, как ее мотивировать. Лизанька, как он успел заметить, была натурой яркой, взбалмошной, отчасти закомплексованной, страшно избалованной — словом, инфантильной. Чтобы повзрослеть, ей нужно было понять о себе, что же она в действительности может. Пока в ней не было особых достоинств, кроме смазливого личика. Антон сел листать свои старые конспекты по педагогике и гуглить сайты по популярной психологии и пришел к заключению, что Лизаньке необходимо самовыразиться. Но путь этот, понимал Антон, будет тернист, в первую очередь, для него самого. И тут словно само Мироздание пришло ему на помощь — сначала он, слушая на досуге фрагменты из оперетт Легара, нашел классный номер для солистов с хором, а через несколько дней, сидя на кафедре, привлек своим загруженным видом внимание Скворцова. День у Вовика был нерабочим, но он зачем-то явился разобрать свою полку в кафедральном шкафу, и несколько раз Антон почувствовал на себе его взгляд, а потом Скворцов сам заговорил с ним. — У вас все в порядке? — спросил он. — Вы выглядите серьезнее обычного. «Серьезнее обычного», смотри, какой Шерлок Холмс нашелся, работает без году неделя, а уже делает выводы о состоянии Антона. Небось, когда с Луизой под ручку ходит, ему до Антона и дела нет — и вообще ни до кого нет дела. Но Антону не хотелось выставлять ему границы. Не сейчас, когда Вовик был без Луизы и вновь казался Антону чистым и прекрасным, словно ангел, словно счастливое воспоминание. — В порядке… Спасибо… — сказал Антон. — Просто решаю рабочую задачу. Мне нужен хор для «Танго «Рио-де-Жанейро». Хочу простимулировать одну мою студентку заниматься. — Которую? — спросил Вовик. — Габсбургскую. — А… — Вовик сразу потерял интерес. — Нет, постойте, — перешел в оборону Антон. — Даже в Библии сказано: один кающийся грешник… Вовик поднял брови. — Много свободного времени? — спросил он. — Да не хмурьтесь, я не хотел оскорбить. У меня есть один хор на примете. Капелла «Надежда», может, слышали? — Что-то читал… в газете «Культура», — сухо ответил Антон. Капеллу в городе хвалили, а институтские, особенно Глухов, ругали. Антону иногда казалось даже, что в злости его старого учителя замешан личный момент. — Придите как-нибудь, послушайте, — сказал Вовик. — Я сам там пою иногда. Сможете оценить, подходит ли это вашей Габсбургской, — он поднялся, показывая, что тема исчерпана. Антон вскочил следом и удержал его за плечо. — Постой…те, Владимир… Я… обязательно приду. И я вам обещаю, что подготовлю Габсбургскую на достойном уровне. Вам не придется краснеть за неё перед руководителем капеллы. Вовик после этих слов как-то странно улыбнулся. — Договорились, — сказал он. — Я дам вам ответ к субботе. А если сами захотите послушать, то приходите в кирху к одиннадцати. Я вас встречу. Можете и Габсбургскую с собой привести. Он сделал жест рукой в воздухе, который мог при определенной трактовке означать как почтение, так и снисхождение, и ушел, не прощаясь. Антон, не до конца веря своему счастью, отправил Лизаньке сообщение в контакте и прикрепил музыку из Легара в качестве образца и чтобы как-то ее увлечь. В кирху Лизанька явилась, хотя и на полчаса позже указанного Антоном времени. Антон даже не стал выговаривать ей за опоздание и за то, что битый час ждал на улице — октябрь был теплый и сухой, так что он сожалел только о том, что сам будет выглядеть непунктуальным в глазах Вовика и его хористов-сектантов. Они прошли в пустой зал кирхи, где на небольшом помосте перед алтарем сгрудилась толпа людей самых разных возрастов. Все они были тепло одеты — зал не отапливался, и, по ощущению, здесь было даже холоднее, чем на улице. Вовика он заметил сразу, тот удивительным образом выделялся в любой толпе. Антон с Лизанькой тихонько сели на один из последних рядов — никто не обратил на них внимания. Пожилой рослый мужчина — должно быть, руководитель капеллы, давал какие-то указания пианистке, круглой, как шар. Репетиция шла под синтезатор, и тем более странно было услышать «Ангел вопияше» Чеснокова. Лизанька почти сразу начала выпендриваться: демонстративно укуталась в куртку, села, закину ногу на ногу, потом вытянула ноги и полюбовалась на свои кроссовки, потом зевнула. Когда Антон предупреждающе взглянул на нее, она ничуть не смутилась и капризно сказала: — Мне тут не нравится. Мне скучно! И закопалась в телефон. Антон потихоньку закипал. Один раз он встретился взглядом с Вовиком. Тот глядел насмешливо. Телефон Лизаньки зазвонил, перебивая духовную музыку резкими звуками какой-то современной попсы. — Алло! — сказала Лизанька в голос, ничуть не смущаясь происходящим. Здесь уж Антон взорвался. Отнял у нее телефон, нажал на отбой. Схватил изумленную девицу за руку повыше локтя и молча выволок из зала на улицу. — Значит, так, — сказал он тихо, едва сдерживая ярость. — Мы сюда пришли по твоим делам, мне и без того есть чем заняться утром в субботу. Выбирай прямо сейчас. Ты включаешься и начинаешь думать головой и учиться… делать, что я говорю… ходить на занятия… или можешь вечно сидеть за спиной дяди, как паразит, как микроб… — по мере того, как он говорил, голос его становился все громче. На них оглядывались прохожие, но Антону было плевать. Он открыл камеру на ее телефоне, который до сих пор держал в руке, перевел на фронтальный режим и наставил на нее. — Вот. Полюбуйся. Ты ничего из себя не представляешь. Красивое лицо — и что толку, если за ним — дешевка? Де-шев-ка! Пустота! Понимаешь, о чем я говорю? Или даже на это мозгов не хватает? Лизанька взмахнула накладными ресницами и вдруг скривилась, будто собиралась плакать. — Зачем вы так, Антон Антонович? — пискнула она жалобно. У Антона дрогнуло сердце, но он не позволил состраданию взять верх над яростью. — Давай, иди отсюда, — сказал он. — Я возвращаюсь в зал. А ты делай что хочешь. Некоторые паразиты живут много лет — и вполне счастливы. Только их жизнь ломаного гроша не стоит. Лизонька распустила рот и наконец разрыдалась. Антон подождал, когда ей надоест изображать из себя оскорбленную невинность, но, похоже, слезы ее были искренними. Тогда он обнял ее и привлек к себе. — Ну, ну, — сказал он. — Всё. Он позволил ей прореветься, и, когда она немного успокоилась, вызвал такси. — Поезжай домой, — сказал он. — Сегодня разрешаю съесть тортик и ничего не делать. А во вторник как штык — на урок. Он отпустил ее без особой надежды, что она вернется, запоздало подумал, что она всё расскажет ректору, но ему было плевать. Он вернулся в кирху, где капелла уже пела «Аллилуйю» Генделя, и к концу репетиции немного пришел в себя. Певцы расходились небольшими группами, а Вовик подсел к нему. — Что у вас произошло? — спросил он прямо. Антон не смог ему врать и рассказал всё как есть. Вовик только головой покачал. — А если она сбросится с крыши? Об этом вы подумали? Нет, Антон не подумал. Он был слишком раздражен, когда бросал ей в лицо те злые слова. Теперь у него вновь испортилось настроение. После кирхи он поехал в институт и закопался в бумажках. Вечером у него были занятия с магистрами. Он гнал от себя мысли о Габсбургской, но все же не мог не гадать, что день грядущий ему готовит. Вызовет ли его на ковер ректор? Придут ли к нему следователи с фотографиями бездыханного тела Лизаньки? Воскресенье и понедельник он провел на жутком нервяке и даже похудел на несколько килограммов, но от своего не отступался. Во вторник все должно было решиться. Так или иначе. К утру вторника он так накрутил себя, что его мутило — он даже не мог есть. Все выходные он изводил себя страшными картинами того, как Габсбургский его увольняет и он идет к отцу на рынок торговать овощами — или, если Лизанька и впрямь бросилась с крыши, на ближайшие десять лет его ждет небо в клеточку. Он приехал в институт ни свет ни заря и сразу отправился в туалет. В последний раз на нервной почве его выворачивало ещё в школе, во время выпускных экзаменов. Кто бы думал, что до такого же состояния его способна довести всего одна дрянная студентка. В его педагогической практике ничего подобного еще не случалось. Умываясь над раковиной, он поразился своему отражению в зеркале — лицо побледнело до зеленоватого оттенка, глаза горели на нем двумя черными углями, щеки ввалились. На стене, возле зеркала, где уборщицы регулярно затирали тряпкой надписи, появилась свежая, сделанная всё тем же маркером: Мимо нашего окна Пронесли покойника. Тоника, субдоминанта, Доминанта, тоника. Грёбаный кладбищенский юмор. Антон едва успел добежать до кабинки, где его вырвало ещё раз. «Если не посадят, брошу педагогику к чертовой матери», — сказал он себе. В девять тридцать, точно по расписанию, дверь его кабинета клацнула, — Антон невольно вздрогнул. На пороге стояла Лизанька. Выглядела она как обычно, только волосы собрала на макушке в дурацкую шишку, как у Чиполлино из старого мультика. Антон молча смотрел на нее. Она потупилась. — Здрасьте, Антон Антонович, — сказала она. — Я это… заниматься. — Прошу, — сказал Антон, едва удерживая хладнокровное лицо. Он еще не был уверен, что она не настучала дяде, но с крыши, во всяком случае, не прыгнула. Небо в клеточку отменялось. Стараясь вести себя так, будто ничего не произошло, он подвинул ей пюпитр. — На чем мы с вами остановились… в прошлый раз? Напомните, у нас давно не было занятия. — На арии Снегурочки, — пропищала Лизанька. — Вы доделали разбор? Готовы читать с листа? Показывайте. В конце урока в класс заглянул Вовик. Он никогда не бывал прежде у Антона. Лизанька уже собиралась и поспешила проститься. Вовик зашел, развернул стул спинкой вперед, сел на него и, достав из кармана какую-то жестяную коробочку, протянул Антону. — Ну, как дела? — спросил он мягко. — Надеюсь, это валидол, — слабо откликнулся Антон. — Лучше. Это настоящий Хеннесси. Он смотрел сочувственно, и это было так ново и непривычно, что Антон окончательно расклеился. Отвинтил пробку и выпил всё в один глоток. Коньяк был, должно быть, очень хороший, судя по тому, как Вовик с изумлением и сожалением посмотрел на опустошенную фляжку. Антону обожгло горло, но не слишком сильно, — может, коньяк был мягкий, или сказывалось всё ещё не отпустившее до конца напряжение. — Это так не пьют, — сообщил Вовик. — Поздно, — отдышавшись, возразил Антон. — Всё настолько плохо? Она же пришла на урок. — С нее всё как с гуся вода, — ответил Антон. Постепенно его разбирало, поэтому он стал говорить то, что совершенно не собирался. — Таким хоть в голову стреляй — мозг не пострадает. Это я за три дня успел уже мысленно лишиться работы, сесть в тюрьму и пустить свою жизнь под откос. — Я думаю, ректор вам премию должен выписать, — возразил Вовик серьезно. — За храбрость. Едва ли кто-то говорил так жестко с этой барышней. А ей нужно было услышать от кого-то правду. Чтобы проснуться. — Вы думаете, так и выглядит правда? — Я думаю, вы тонко чувствуете человеческую природу… Как музыку. — Спасибо, — сказал Антон, возвращая ему фляжку. У него выступили слезы на глазах, но это было, похоже, не от коньяка. Вовик поднялся и похлопал его по плечу — не снисходительно, а с заметным уважением. — Приходите с ней в кирху на репетицию завтра вечером, — сказал он. — Часам к восьми. Я вам поиграю. Когда он ушел, Антон еще некоторое время смотрел на закрывшуюся за ним дверь и не мог удержать счастливую пьяную улыбку.