Консерватория

Трудный день закончился для Антона счастливо, будто в награду за пережитые мучения. Вскоре после ухода Скворцова на урок явились Ковалевская и Сторож и своей болтовней окончательно привели Антона в чувства. — Антон Антонович, вас три дня в соцсетях не было! — заявили они. — Мы подумали, вы умерли. — Типун вам на язык, — вяло сказал Антон. Он был еще под действием скворцовского Хеннесси, но куда сильнее его опьянял сам визит Скворцова. Встревоженные и заботливые взгляды, прикосновение к плечу, произнесенные им слова Антон всё проживал и проживал заново. Он запоздало подумал, как сильно хотел бы обнять Вовика, и пожалел, что не сделал этого, пока тот был рядом… Жизнь как будто решила развернуть перед Антоном какой-то новый, невероятный, несбыточный сценарий. Можно годами быть чужими друг другу — или стать близкими в один миг. Антону казалось, это и произошло сегодня. Между ними родилась близость в ситуации, в которой Вовик не имел никакого личного интереса и мог пройти мимо, — тем более, что в лице Габсбургской Антон увел у него кафедральную нагрузку. Но Вовик оказался рядом, Вовик сам к нему пришел, и это подкупало Антоново сердце, прежде такое неподкупное. — А мы вам шаурму принесли, — сообщила Катя. Антон вздохнул и нехотя взял у нее сверток. Запах жареной курицы и лука ударил ему в нос, и неожиданно он понял, что чертовски голоден. — А вы почему вдвоем? У вас же уроки в очередь, а не совмещенные, — сказал он. — Мы дуэт репетировать. — А, тогда вперед, — сделал приглашающий жест Антон, откусил большой кусок и с наслаждением закрыл глаза. Вечером он отрубился в начале восьмого и проснулся на другое утро в странном состоянии, какое бывает, когда долго болел, но уже начал выздоравливать. В груди тревожно и волнующе саднило. Он не скрывал от себя причин — это ожидание вечерней репетиции с Вовиком так действовало на него. Их первое реальное совместное дело, — после того, как два месяца они и словом не обменялись. Лишь бы Габсбургская не подвела! Весь день он провел как на иголках, ни на чем не мог сосредоточиться, и вечером заранее приехал в кирху. Навстречу ему выходила толпа — только что закончилась вечерняя литургия. Вовик явился чуть позже, Антону пришлось немного подождать его в зале. За это время он успел осмотреться, чего не сделал как следует в прошлый раз. В лютеранских церквах ему всегда нравилась простота и лаконичность — белые опрятные стены, удобные деревянные скамейки с заботой о прихожанах. Вместо икон святых в алтарной части почти под самым потолком размещалось гобеленовое изображение Бога-Отца, или Сына, или, может, Святого Духа, — кто их разберет. Перед ним расположились полукругом схематично очерченные коленопреклоненные люди, — словно оркестр перед дирижером. Вовик прошел в зал, на ходу выпутываясь из теплой куртки и шарфа — за последние дни резко похолодало. Они обменялись рукопожатием, пальцы у Вовика были ледяными, и Антон едва преодолел соблазн удержать его руку подольше, чтобы поделиться своим теплом. — Прогуливаете вечернюю службу? — спросил Антон. — Здесь так можно? Вовик недоуменно качнул головой. — Я же не протестант. Они просто дают нам зал иногда, по договоренности. Он исчез за низкой полукруглой дверцей возле алтарной части и вернулся оттуда уже с синтезатором на подставке. Сброшенная на ходу куртка лежала на лавке рядом с Антоном. — Оденьтесь, здесь холодно, — сказал Антон. — Ничего, — отозвался Вовик. — В куртке мне неудобно играть. Антон хотел возразить, что видел Вовика много раз играющим в куртке, и что куртка нисколько не мешала тому уделывать крутых пианистов с именем (и не с таким похабным именем, как «Моцарт 69»), но промолчал. Не знал, как Вовик отнесется к тому, что Антон — его фолловер в инстаграме. Вовик тем временем подключил инструмент к розетке, растер руки и выставил на пюпитр ноты. — У вас свои? — удивился Антон, который заботливо подготовил ему копию. — Нашел в интернете, — отговорился Вовик. Едва ли это была правда, Антон сам не смог найти оперетту в сети и взял ноты в библиотеке. Но размышлять, зачем Вовик ему лжет, было недосуг: явилась Габсбургская, в длиннополом платье и с минимальной боевой раскраской — видимо, решила изображать из себя пай-девочку. Пока Вовик разыгрывался, Антон увел Лизаньку в противоположную часть зала — к лестнице на хоры, и немного распел ее, хотя большого смысла в этом не было, с листа Габсбургская не читала, а значит, основная нагрузка на репетиции ложилась снова на Антона. Так и вышло. Поначалу Антон, фальцетом, пытался показать ей партию, заставляя повторять по фразе — по-другому она не понимала. Партия в музыкальном плане была элементарная, но Лизаньке никак не удавалось попасть в ноты. Вовик взирал на эти потуги с всё возрастающей насмешкой, лицо Лизаньки пошло красными пятнами, связки Антона начали с неудовольствием намекать, что пора вернуться в привычный басовый регистр. — Ладно, — наконец сжалился над обоими мучениками Вовик. — Присядьте пока, Елизавета, я сам буду петь за сопрано. Слушайте и запоминайте. А на вас, Антон Антонович, — партия хора. И, не дожидаясь согласия прочих действующих лиц, он заиграл аккомпанемент с начала: четыре такта простого тангового проигрыша, после которых мелодия усложнялась (в оригинале здесь к скрипкам и ксилофону добавлялись другие инструменты оркестра). Одновременно с этим Вовик вступил уже как вокалист и запел партию Мерседес. Голос у него был очень чистый, холодновато-хрустальный, точно горный ручей, но местами его прорезала едва заметная хрипотца там, где Вовик поддавал звука и темперамента, и Антон понял, что плывёт. «Почему ты никогда не пел раньше для меня? — думал он со сжимающей сердце нежностью, ведь понятно было, что Вовик делает это не для Лизаньки. — Как это хорошо, как по-настоящему… как тонко ты чувствуешь эту музыку, будто сам родом откуда-то из тех мест, из другого времени…». Конечно, он не хотел бы, чтобы Вовик оказался в 1930-е годы в Австрии, там бы его не ждало ничего хорошего… Но он не мог не признать, что манера подачи звука у Вовика была аутентична тому, как слышал музыку Легара сам Антон. На словах «...des schwarzen Augen glüh'n» Вовик адресовал Антону лукавый взгляд из-под ресниц, невольно хмыкнул, проглотил часть фразы, но на ходу поймал с нужного места и допел: «… zieht ein Lied von namenlosen Liebe». Антон, опомнившись, едва успел вступить в партии «хора за сценой». — Ri-o de Ja-nei-ro! Son-nen-glanz voll Son-nen-glut, — протянул он и почувствовал, как мягко акустика кирхи подхватывает и несет звук. Он взглянул на Вовика, тот кивнул ему одним движением ресниц и на второй строке припева присоединился к Антону. Некогда было удивляться, как хорошо Скворцов читает с листа — этим он выдавал в себе инструменталиста в анамнезе, — куда больше Антона поразила и увлекла та почти мистическая связь их голосов, которая установилась так легко, будто они много раз репетировали этот номер вместе. Припев, который звучал как апофеоз беззаботности, молодости и любви, казалось, зажег нарисованное на потолке над алтарем солнце. Второй куплет, написанный для низкого голоса, Антон пел наизусть, закрыв ноты и совсем повернувшись лицом к Вовику — так было удобнее встречаться с ним взглядами. Вовик тоже больше не смотрел в ноты, похоже, он начал импровизировать. Антону было все равно, что тот играет, хоть «Калинку-малинку», лишь бы его лукавый веселый взгляд не отрывался от лица Антона. Второй припев они оба уже пели, едва сдерживая смех — не потому, что текст был какой-то смешной, а потому, что невозможно было не поддаться этой музыке, не пойти за ней и не наполниться радостью, которая в ней звучала. Только когда номер закончился, Антон вспомнил о Лизаньке. Та сидела в телефоне. — Ну как, понравилось? — спросил ее Антон. Лизанька подняла голову от экрана, слегка сконфузилась и кивнула. — Давайте разберем до конца хотя бы первую фразу. Если Владимиру Леонидовичу время позволяет. Вовик посмотрел на часы и кивнул. — Еще минут пятнадцать есть, — отозвался он. Антон скинул куртку и бросил на скамейку переднего ряда — дуэт согрел его изнутри. Они некоторое время пытались вдвоем с Вовиком вдолбить Лизаньке, как правильно интонировать «Blau-es Meer rings um-her» и почему именно так, та тупила и позевывала, и пережитая Антоном эйфория начала постепенно сходить на нет. А уж когда в зале появилась Луиза Берберова, у Антона и вовсе в глазах потемнело. Луиза вежливо, но холодно кивнула ему и Лизаньке и подошла к Вовику. — Ты скоро? — спросила она. — Уже заканчиваем, — ответил Вовик. Антон отвернулся, чтобы не видеть, как они целуются (если бы он мог еще и не слышать), и сложил ноты. — Думаю, на сегодня достаточно, — сказал он слегка надтреснутым голосом, ему перехватило горло, и дело было вовсе не в натруженных связках. — Репетировать невыученный материал не имеет смысла. Идите и учите, — он раздраженно протянул ноты Лизаньке. — Владимир Леонидович и так зря потратил на вас вечер. — Да я не… — подал голос Вовик. — Я не считаю вечер потраченным зря. Дуэт был прекрасный… Антон так и не понял, имелось ли в виду их совместное пение или сама музыка Легара, но уточнять не стал. Выдавив из себя слова благодарности, он подхватил куртку и спешно вышел на улицу. Снаружи было безветренно и сыро, тротуары, проезжая часть и скамейка на автобусной остановке глянцево блестели в свете фонарей. Антон постоял на крыльце под моросью, немного продышался, и голова стала мыслить яснее. Сразу захотелось накатить. Размягченный музыкой, он чувствовал себя сейчас чересчур уязвимым перед несправедливостью мира. Только воспоминания об отцовских попойках и скандалах, которые тот периодически устраивал дома по пьяной лавочке, остановили его от намерения провести этот вечер в каком-нибудь баре. Антон поймал первую попавшуюся маршрутку и залез в нее, не особо заботясь, куда она его увезет. Он просто хотел уехать куда-нибудь подальше отсюда, интуитивно понимая, что возникшее в его душе смятение можно сгладить только расстоянием — и временем.